Menu
14.09.2014| Генриетта| 5 комментариев

Неправильный Дойл Роберт Джирарди

У нас вы можете скачать книгу Неправильный Дойл Роберт Джирарди в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Но он прожил слишком долго, чтобы сохранить эти младенческие иллюзии, и стал верить только в плотское наслаждение, неминуемую смерть и в то, что имеющие власть могут как угодно помыкать теми, у кого ее нет. Некоторые из жен Финстера тихо плакали и молились о скором конце своих страданий, другие вооружились обломками бревен, прибитыми к берегу, намереваясь погибнуть в схватке.

Затем одна из них, уроженка Гвинеи, негритянка по имени Нэнси, что-то крикнула индейцам на их родном языке. Ее увезли из Африки маленькой девочкой и продали на плантацию у реки Джеймс, где она трудилась на табачных полях бок о бок со взятыми в рабство скво нантикоков, захваченными во время ужасного восстания сорок четвертого года. Теперь она умоляла вождя не трогать ее мужа. За это преступление могущественные духи земли пошлют проклятия на вас, ваших детей и внуков!

Валем, удивленный, сразу остановился и опустил дубинку. Он подал знак, и его воины отошли, а из-за деревьев появились скво и стали совершать ритуальные надругательства над гениталиями убитых. Валем уселся на песке в характерной позе и подал еще один знак, который означал мир. Финстер осторожно сделал шаг вперед, все еще сжимая свою саблю.

Лицо индейца расплылось в широкой улыбке. Он подпрыгнул, снял ожерелье из раковин, надел его на шею Дойла и обнял его. Валем считал таковым себя, а это означало, что в глазах Великого Маниту окнонтококов они оба — братья и члены одного племени. Финстера очень удивило это утверждение, но он уже давно привык к странностям этого мира, поэтому низко поклонился и принял такую честь с учтивостью, приличествующей обстоятельствам.

В тот же вечер окнонтококи начали церемонию, которая продлилась десять дней и ночей и сделала Финстера вождем окнонтококов, вторым после Валема, имеющим в подчинении двадцать пять воинов. Вход Войти на сайт Я забыл пароль Войти. Цвет фона Цвет шрифта.

Давайте поднимем знамя, под которым соберутся все разумные и честные люди. Он уложился в пар у пустынного острова с искусственными пальмами; большая часть пальмовых листьев свисали клочьями, оставшись без проволочного каркаса. Потом сделал пар через скрещенные сабли у четвертой лунки, несмотря на разбросанный мусор и расплескавшееся на лужайке неизвестное, похожее на деготь вещество.

И снова пар у сундука с сокровищами, на пятой лунке. Сундук оказался более или менее целым, но ему бы не помешал новый слой краски. У шестой лунки, где находился карибский сахарный завод, Дойлу удалось избежать ловушки из песка, превратившегося в грязь и испещренного похожими на кратеры норками роящих ос.

Зато он потерял удар, когда мяч срикошетил от одного из рабов: Снова ударив по мячу, он послал его по изрытой лужайке, после чего тот с отвратительным стуком приземлился в жестяную лунку. Дойл вспомнил, что всегда промахивался у этих рабов. Кусок корабельной обшивки, изображавший спасательный плот у седьмой лунки, не очень обветшал, разве что тоже требовал покраски.

Это была легкая задача, на один удар. Почему-то здесь он превысил пар на два удара. Отсюда ракушечная дорожка вела через прогнивший веревочный подвесной мост прямо к гипсовым зубчатым стенам Маракайбо. Полые бревенчатые пушки в бойницах держали под прицелом приближение игрока.

Дойл взошел по ступеням на крепостной вал и был удручен тем, что увидел: Резиновые колесики в специальной яме под полом управлялись рычагом, соединенным с третьей пушкой. Они были сконструированы так, чтобы менять конфигурацию лужайки после каждого удара.

Когда рычаг поднимали, лужайка вспучивалась и содрогалась, как от землетрясения. Мячи падали в дюйме от лунки, откатывались к метке или скакали вниз по лестнице; через секунду после каждого удара на месте выемок появлялись канавки, а сама лунка меняла положение.

Маракайбо был отличным уравнивателем, точкой равновесия между удачей и навыком. Его нельзя было пройти дважды одним и тем же способом. Итак, Дойл положил мяч на метку и ударил.

Тот покатился через отверстие в барьере, разделявшем закрепленную половину лужайки от подвижной, и остановился футах в десяти от лунки. Отложив клюшку, он нашел рычаг на пушке и с силой дернул. Рычаг с хрустом отломился. Дойл вскрикнул и отступил. От неожиданности Дойл вскочил и увидел ее, сидящую, как ангел, на гигантском кальмаре у одиннадцатой лунки, как раз на другой стороне ракушечной дорожки. Она потянула руку вниз, вытащила из зазора между щупальцами кальмара старинный рычажной винчестер и положила его на колени.

Это тяжелое оружие странным образом дополняло ее наряд — халат с пингвинами и пушистые тапочки с собачьими головами. Усмехнувшись, она похлопала рукой по длинному стволу. Дойлу стало не по себе при виде этого зрелища. За годы жизни в Европе он привык к тому, что европейцы не любят оружие.

Кстати, если ты еще не знаешь, тут творится странная хренотень в последнее время — наш друг, мистер разрезанный напополам опоссум, далеко не первый в списке. А еще внизу в Бухте переворачивают чартерные лодки местных жителей, открывают кингстоны, отчего лодки погружаются в грязь на дно канала. Выходит, кто-то пытается наехать на меня, а с такими нужно разговаривать пулями. На лице Мегги появилась редкая для нее улыбка, ее лицо просветлело, и на мгновение она стала почти такой же красивой, как девушка с обложки журнала.

Это что-нибудь да значит. После завтрака Дойл покончил с девятой лункой. Он сделал гигантского кальмара, акулу и пиратскую голову, до сих пор вонявшую тухлятиной, полузатонувшее торговое судно, водопады и нестерпимо голубую лагуну, давно высохшую и усыпанную листьями и мусором.

Он попал в пиратский галеон, под виселицу, на которой покачивался несчастный Финстер из полинявшего папье-маше, покрытого шеллаком, и, наконец, в могилу пирата.

Мяч с первого же удара упал прямо в гроб. Дойл смотрел, как он исчезает между ухмыляющимися челюстями черепа, которые захлопнулись с удовлетворенным щелчком. Спустя столько лет проржавевший механизм все еще работал. Но когда он открыл решетку под черепом, чтобы достать мяч, оказалось, что резервуар забит песком и сосновыми иглами. Там было что-то вроде гнезда опоссума. Мяч потерялся, застряв где-то в трубе. Потом Дойл вернулся по своим следам на ракушечной дорожке, на этот раз делая аккуратные заметки относительно необходимого ремонта для каждой лунки и окружающих ее конструкций.

В тот день, в Счастливый час, когда солнце медленно опускается в болото, Дойл зашел в бар и показал Мегги список восстановительных работ с аккуратными примечаниями. Мегги вытащила очки с линзами в форме полумесяцев, с важным видом водрузила их на переносицу, как старая дева, и начала очень медленно читать список, шевеля губами. Дойл ждал, рассеянно озираясь по сторонам. С момента возвращения он не заходил в бар днем, да еще и трезвым, и теперь разглядывал небольшие изменения, произведенные Баком после его отъезда.

Треснувшую барную стойку из формайки заменили на другую, сделанную из настоящего дерева и хорошо отполированную; сломанные книжные шкафы, в которых когда-то хранились бутылки, сдали позиции настоящим барным полкам с расположенными в шахматном порядке зеркалами и лампочками. Рыболовные трофеи, которыми была увешана вся стена, выглядели удивительно чистыми. Новый музыкальный автомат и автомат для сигарет ожидали вечерних покупателей, как боксеры: Только трехмерный портрет Джона Кеннеди остался на своем обычном месте над баром.

Ты можешь взять несовершеннолетнего преступника, платить ему минимум и заставлять работать по максимуму. По крайней мере тебе не придется оплачивать медицинскую страховку.

Она неожиданно потянулась к его виски, схватила стакан и вылила содержимое в раковину. Хотя бы какое-то время. Если хочешь открыть в ближайшее время площадку, протрезвей! За большим зеркальным стеклом окна стремительно темнело. Дойл почувствовал себя одиноким и беззащитным. Впервые за долгое время ему пришлось встретить Счастливый час без выпивки в руке.

Большие цветочные горшки с чахлыми кустиками бегонии стояли на своем обычном месте — по обеим сторонам деревянных ворот, которые отделяли причал Пита Пайатта от остального мира. Желтая лампочка, о которую бились мотыльки, освещала из своей клетки ржавую надпись: Эстафету подхватывала другая лампочка, направленная на входную дверь светлого дощатого домика капитана Пита, нависшего над солоноватой водой залива Вассатиг.

На полпути причал сворачивал и уходил вниз коротким лестничным пролетом с раскисшими деревянными ступеньками. Дойл толкнул ворота и направился вниз к причалу. Плеск воды о дерево и низкое кваканье лягушек-быков из болота вызвали массу воспоминаний. Много лет он не слышал этого кваканья. Обогнув дом, он подошел к веранде и только собрался постучать в тонкую дверь-ширму, как вдруг не оставляющий сомнений звук заставил его замереть.

Это был щелчок взводимого курка. От сумрака отделилась большая тень и подошла ближе. Теперь Дойл смог разглядеть пожилого мужчину с выдающимся вперед животом — верным признаком любви к пиву. Несмотря на холод, на нем была только пара парусиновых штанов большого размера, поддерживаемых под животом ремнем с квадратной пряжкой. Несколько жестких седых волосков торчало из голой груди; капитанская фуражка, слишком маленькая для его головы, вся увешанная сувенирными католическими медалями, сидела на большом лысом затылке на манер тюбетейки.

Дойл перевел взгляд на старинную двустволку, которую старик прижимал к бедру, и засмеялся. Капитан Пит отставил ружье, отпер дверь-ширму, отодвинул ее, и Дойл оказался в крепких объятиях старика. Ком подкатил к горлу. И снова ему с трудом удалось справиться со слезами. Капитан Пит вывел Дойла на темную веранду и подтолкнул его к алюминиевой скамье-качалке, которую Дойл нащупал, но не смог разглядеть. Дойл слушал, как капитан ходит по дому, задевает что-то в темноте, ругается. Через пару минут он появился, озаренный белым светом, с зажженным штормовым фонарем, который поставил на стол возле качалки.

Затем он снова нырнул в темноту и вытащил старую стальную холодильную камеру, в которой лежали куски сухого льда и несколько бутылок домашнего пива. Старик открыл две бутылки, одну протянул Дойлу, другую взял себе и примостился на складной стульчик напротив скамейки.

Оно было крепче обычного и сразу ударяло в голову. Кооператив по электроснабжению до сих пор не сообщил, когда все восстановит. Но эти не личные. Помнишь своего старого приятеля Таракана? Какое-то время в старших классах их объединяло что-то вроде партнерства по продаже травки и таблеток местным ребятам. Но потом Таракану удалось каким-то образом сбежать, прихватив все деньги.

Ты бы видел дома, которые он понастроил на Южной стороне. Во времена юности Дойла южный конец острова представлял собой необитаемое солончаковое болото, где каждую осень в течение многих лет его дядя Бак сидел в грязном укрытии из прутьев, попивая виски и время от времени наудачу постреливая в стаи перелетных птиц.

Он называл это охотой на уток. Они осушили большую часть болот, а те, что остались, теперь называются заболоченной территорией и охраняются государством. После этого они прокопали канал в лагуну Споффорда, так что теперь это бухта, и по ней, как на открытке, туда-сюда плавают красивые парусные яхты. Добавь сюда грязные деньги с севера, и картинка начнет вырисовываться сама. Скажи, как у тебя-то дела? Как мальчишка, Пабло, правильно? Капитан Пит потянулся к своей фуражке и потрогал одну из медалей.

Дойл помнил этот жест. Он означал, что старик нервничает. У каждой семьи есть свое проклятие. В одной выпивка, в другой жестокость, или глупость, или неудачи, или никакого проклятия, что само по себе тоже является проклятием. Он завернулся в пальто и лег в гамак, натянутый на веранде. Слушая тихие всплески рыб, хватающих насекомых на поверхности солоноватой воды, и шуршание ночных животных в камышах, он снова думал о Фло. Но в эти последние несколько недель он думал о жене все чаще и чаще.

Они были вместе почти двадцать лет, Расставаясь и начиная снова. Познакомились они на вечеринке в пентхаусе на Манхэттене, вскоре после его окончательного разрыва с подружкой из колледжа, развращенной и эксцентричной девицей благородных виргинских кровей по имени Брекен Диеринг.

Дойл не помнил, что это была за вечеринка и как он туда попал. Но он помнил, что ему было не по себе в этих красивых дорогих комнатах пентхауса с видом на парк. Все были или пьяными, или под кайфом, музыка играла так громко, что даже думать было невозможно. А потом он увидел Фло, тихо сидевшую в углу в кресле с высокой спинкой. Все кружилось в вихре веселья, не задевая ее: Словно гостья с далекой и тихой планеты, где никто никогда не напивается, а все слегка одурманены и ведут длинные, полные смысла разговоры в тени липовых деревьев, под романтические переборы гитары, которые доносит ветер.

Как потом выяснилось, это было недалеко от истины. Фло приехала из Малаги, с той части испанского побережья, которая взирает на Марокко через темно-синие воды Средиземного моря. В ту первую ночь они выпили еще красного вина, бутылку португальской араки и завершили вечер в пять утра, занимаясь любовью в ее крошечной квартирке в Верхнем Ист-Сайде.

Она разбудила его в восемь утра, настаивая на том, чтобы пойти к девяти на утреннюю службу в собор Святого Патрика. Дойл помнил, как его удивило и само предложение, и абсолютная серьезность, с которой она это сказала. Это ирландское имя, si? Ее густые испанские черные волосы легко коснулись его лица. Он был пьян и одновременно страдал от похмелья, обессиленный, запутавшийся в ее простынях.

Я действительно когда-то даже служил мальчиком у алтаря. Они успели на дневную мессу в собор Святого Патрика. Дойл запомнил сладкий запах ладана и солнечный свет, льющийся через витражи окон. Потом они шли пешком через весь центр в знакомый ей тихий ресторан. Целых шестьдесят кварталов он обнимал ее за талию, а голуби счастливо плескались в лужах на неровных мостовых Сохо. Прозрачные синие тени зданий, блеск реки, мосты, образующие своды прямо в облаках.

И казалось, во всех церквях без конца звонят колокола. Когда Дойл вошел и сел в кресло посетителя, констебль Смут сделал вид, что внимательно изучает толстую бежевую папку с файлами. Просторная контора, роскошная, совсем новая. Одна стена была целиком из стеклоблоков.

Государственный звездно-полосатый флаг и голубое знамя штата Виргиния безвольно висели на шестах в противоположных углах. На другой стене — несколько фотографий в рамках. На них — Смут, значительно моложе теперешнего, в военной форме во вьетнамском Дананге. Смут закрыл папку и поднял глаза. Это был крупный, но не полный мужчина, лет пятидесяти пяти, с коротко подстриженными седыми волосами и жесткими серыми глазами.

Его маленькие уши были плотно прижаты к голове, как у зверька. На вопрос он не ответил. Дойла удивил внезапный враждебный тон, возникший спустя столько лет как призрак из могилы, но потом он понял, в чем дело. В памяти всплыли ночи с пятницы на субботу, проведенные в камере за какие-то незначительные нарушения. Как и в любом маленьком городке, местные правоохранительные органы не блистали юмором и умственными способностями.

Дойл среагировал на этот тон по-своему, как делал раньше: Пьянство в несовершеннолетнем возрасте, нарушение порядка, пара обвинений в воровстве, несколько больших драк, вандализм. Они же тают в воздухе, когда вам исполняется восемнадцать. Я не буду спрашивать, откуда к вам в руки попало мое дело, но уверен, что это заинтересует окружного прокурора. Извини, что разочарую, но новый закон штата позволяет нам изучать архивные характеристики любого человека, если его действия, как мы подозреваем, могут причинить вред обществу.

Я говорю о Таракане Помптоне. Когда-то он вроде был крупнейшим наркодилером на Восточном побережье. Смут положил руки на стол и наклонился вперед. На его лице застыло угрожающее выражение. Вассатиг являлся последним округом в Виргинии, управляемым комитетом из назначаемых именитых жителей, которых называли уполномоченными представителями, как и в те дни, когда все чиновники были обязаны своим положением королевским губернаторам.

Членами Совета становились только владельцы необходимого минимума земельных акров. Совет до сих пор определял размеры местного налога и цены на недвижимость, следил за предоставлением коммунальных услуг и назначал констебля, которому, как и его английскому двойнику, нельзя было носить оружие опаснее дубинки.

И он рассказал констеблю о тушке опоссума в пиратской голове. Этот нелепый отчет был идеей Мегги, ярой сторонницы буквы закона. Эти чертовы крысы-переростки в такой же опасности, как мухи в дерьме. Мегги завернула его и положила в ресторане в старый морозильник для мяса. Хотя иглобрюха она, кажется, выкинула. Дойл залез в карман и достал оттуда запаянный молнией пакетик с заляпанным кровью куском пергамента, снятым с опоссума.

Он открыл пакет, развернул бумагу, и по комнате тут же распространилась вонь гниющей рыбы. Но должен предупредить — вы сделали официальное заявление, поэтому мне придется позвать ребят из Службы рыбного и охотничьего хозяйства. Это их дело, и они очень сердятся, когда кто-то покушается на их опоссумов.

Скорее всего они захотят проверить останки, поэтому передайте Мегги, пусть она сохранит задницу опоссума свежей и замороженной. Не знаю, что я могу еще сделать, разве что вы не все мне сообщили. Дойл подумал пару секунд. Потом рассказал констеблю Смуту о Слау и анонимном предложении. Дойл услышал, как хрустнули его суставы. Потом он вежливо и учтиво отступил назад, с протянутой рукой.

Удивленный констебль взял руку Дойла и пожал ее. После неприятного общения с законом Дойл немного проехался, чтобы проветрить голову, и поразился изменениям, происшедшим в Вассатиге за время его отсутствия. Ему стало ясно, что изменился не только Виккомак.

Вся эта чертова страна становилась похожей на Диснейленд. Он помнил приветливое южное захолустье, парады по случаю четвертого июля, веселых девушек в военной форме, жонглирующих сверкающими жезлами вдоль Парадайз-стрит. Деревянные дома; заросшие сорняками дворы, полные цыплят; оживленные песчаные набережные, немногим шире, чем переулки. Комиссионки, магазины рыболовного снаряжения, мотели для среднего класса, несколько таверн с дикими нравами, где никого особенно не заботило, если ты, вслед за остальными посетителями, вырубался прямо на столе после очередного стакана виски.

Все было выкрашено в тропические цвета намеренно приглушенных тонов. Две поникшие пальмы печально увядали в лепных горшках перед зданием старой почты цвета незрелого манго.

Все это было закрыто до первой волны туристов, ожидавшейся ко Дню памяти. Несколько лет назад в Берлине он побывал в таком заведении и сейчас решил опять зайти туда. Они все совершенно одинаковые: Разве в таком месте можно напиться? Затем Дойл повернул налево и медленно проехал по Эджуотер-стрит. Он искал хозяйственный магазин братьев Фаттерман, одно из его любимых мест в детстве. Уютная лавка с узкими проходами между рядами товаров: Расстроенный, он поехал дальше, пока не увидел одинокую старуху.

Она шла по улице, опираясь на палку, такая сгорбленная, что почти касалась носом земли. Свернув на обочину, он опустил стекло. Он бродил по бесконечным проходам, мимо стеллажей с красками и сырыми второсортными пиломатериалами, не находя служащего.

У стальных балок потолка порхали птицы. В конце концов к нему подошел прыщавый юнец в оранжевом переднике. За час Дойл собрал не больше половины того, что ему было нужно. Он толкал перед собой к кассе две тележки, заваленные пиломатериалами, проволочной сеткой, штукатурной смесью, банками с краской и растворителем, кистями и другим хламом.

Кассир на выходе, худая женщина с желтоватым цветом лица, жаловалась на своего дружка другой кассирше. Дойл подошел к ним, но женщины продолжали болтать, не обращая на него внимания. Женщина сердито посмотрела на него, словно хотела отказаться, потом взяла сканер, высветила штрих-коды с видом, который можно было бы назвать вялым высокомерием.

Дойл разозлился, но взял себя в руки, представил, как ей живется, и его злость прошла. В желтом свете лампочки ее волосы в стиле Фары Фосетт мерцали, словно мишура. Из бара внизу доносился неясный шум, производимый завсегдатаями Счастливого часа. На Дойле были только испанские широкие шелковые трусы в маленькие розовые сердечки.

Он лежал, утомленный и больной, на покрывале в своей комнате, обложенный подушками. С утра он резво пробежался по пляжу до Лумис-Пойнт и обратно — не меньше десяти миль. Это была его первая физическая нагрузка за последние месяцы. На ней был черный топ на бретелях с героем японского мультика и белые джинсы, такие узкие, что между бедер образовались соблазнительные складочки.

Дойл поймал себя на мысли, что у нее красивые руки, мягкие, в меру накачанные. Он задумался над ее предложением — сильные руки Мегги массируют его тело — и почувствовал стеснительное движение в трусах. Дойл посмотрел ей вслед и едва удержался от того, чтобы вернуть ее. Сначала он почувствовал холод, потом жар. Он осторожно лег, блестя, как очищенный лук, и позволил целебному теплу проникнуть в напряженную плоть. Через пару минут он заснул и увидел новую версию часто повторяющегося сна, который преследовал его с ранней юности.

Над его носом вздымались ужасные черные волны. Отец Дойла, Джек, улыбался, держа в руке огромную королевскую макрель. Он пытался сражаться с бурей, стоя у штурвала, но это было бесполезно — вот-вот все закончится.

Сам Дойл парил где-то над плечом отца, заключенный в гигантское водонепроницаемое прозрачное яйцо. Дойлу было страшно, но отец казался счастливым.

Он смеялся, когда последняя громадная волна накрыла его и он погрузился в воду вместе с обломками корабля. В безопасности, в своем пузыре-яйце, Дойл последовал в темноту устричной отмели за светящимся, как луна, лицом отца. Через мгновение пузырь-яйцо треснул и в него хлынула темная вода. Он стал задыхаться, и вдруг потоки воды оказались длинными спутанными прядями женских волос. Потом они исчезли, возникли красные вспышки и грохот. Его сердце бешено колотилось. Через окно проникал оранжевый отблеск огня.

Комната наполнилась черным дымом, послышались громкие выстрелы из крупнокалиберного ружья: Бросившись на пол, он выполз из комнаты, прополз в холл, дыша тонким слоем воздуха под дымом, нащупал руками верхнюю ступеньку, потерял равновесие и съехал по лестнице вниз головой. Там он поднялся и толкнул дверь плечом: Из музыкального автомата пел Мелвин Титер: Горю, пришла в голову Дойла нелепая мысль. Цепляясь за столы, он добрался до двери-ширмы и прыгнул через крыльцо прямо на дробленые ракушки, устилающие место парковки.

Когда ему наконец удалось свободно вздохнуть, он вскочил и побежал в направлении красного отблеска с той стороны ресторана, которая примыкала к площадке для гольфа. Огонь поднимался из мусорного бака, прислоненного к стене прямо под его окном.

Языки пламени ползли к крыше. Издалека доносился резкий вой сирен, который приближался из города по Бич-роуд. С песчаной полосы вдоль дороги без особого беспокойства за пожаром наблюдали четверо или пятеро завсегдатаев бара, держа в руках бутылки с пивом. Дойл знал одного из них еще со времен Бака и подбежал к нему.

Это был морщинистый старик, которого все звали Вуном. Вун окинул его мутным взглядом из-под острого козырька рыбацкой фуражки и ничего не ответил. Потом его глаза остановились на испанских шелковых трусах Дойла, с розовыми сердечками. Вдруг воздух разорвал громкий выстрел над площадкой для гольфа. Дойл повернулся в ту сторону и увидел, как белые плечи Мегги вырисовываются на фоне стен Маракайбо. У нее в руках было ружье, и она стреляла в темноту в направлении защитного ограждения и деревьев.

Это был старый пьяница, которого другие посетители по вполне понятным причинам прозвали Рыбий Глаз. Он околачивался в баре еще со времен первого срока Эйзенхауэра. Он побежал по площадке через ворота в виде разинутого рта черепа к редуту Мегги, стараясь не обращать внимания на острые края ракушечника, которым была усыпана дорожка, впивающегося в его босые ноги.

Срезал через лагуну, поднырнул под бушприт пиратского галеона, схватился за дуло одной из бревенчатых пушек, прыгнул и очутился у Мегги за спиной. Она резко развернулась и подняла ружье, вставляя патрон быстрым отработанным движением. Она нахмурилась и отвернулась именно тогда, когда из-за тонущего торгового судна выскочила темная фигура и начала карабкаться по цепному ограждению.

Дойл ударил ее по руке как раз в тот момент, когда она нажимала на курок. Пуля ушла в сторону. Темная фигура перепрыгнула через ограждение и исчезла в сумраке леса. Мегги зарычала от злобы, швырнула ружье и бросилась на Дойла, колотя его кулаками в грудь, но он схватил ее за запястья и прижал спиной к гипсовой стене с бойницами.

Она яростно боролась, осыпая его проклятиями, но Дойл был сильнее. Несколько секунд они стояли, тяжело дыша, нос к носу.

Дойл чувствовал запах пива и сигарет, исходящий от нее, чувствовал ее напряженные от усилия мышцы. Ты могла убить его. Ее слова утонули в реве сирен пожарных машин, въехавших на парковку.

Из них выгружались пожарные-добровольцы в касках, защитных ботинках и длинных прорезиненных плащах. Дойл с Мегги наблюдали за шумной сценой, которая разворачивалась внизу. Сетка на окне Дойла растаяла в мгновение, и дующий с океана бриз внес языки пламени внутрь дома.

Но пожарные явно знали, что нужно делать. Они развернули длинный брезентовый шланг и прикрепили один конец к хромированному фитингу на боку грузовика. Из шланга вырвались брызги белой пены, похожие на мыло, и начали гасить пламя. Через несколько секунд к качающему насосу присоединился подъемник. Раздвинули лестницу, и пожарный со шлангом полез вверх. Через мгновение он добрался до окна Дойла, закрепил наконечник на подоконнике и выпустил внутрь длинную струю пены.

Со стен Маракайбо Дойлу была видна растущая в комнате белая масса, похожая на чудовище из фантастического фильма. И вдруг он вспомнил о кучах одежды на полу и открытых чемоданах. Мегги посмотрела в окно, потом на него, у нее задрожал подбородок, и она начала смеяться.

Холодная луна поднялась над темным лесом. Через несколько минут они спустились с крепости и пошли по дорожке к обгоревшему дому. Это был плохой год. За последние двенадцать месяцев Дойл потерял все: Позже, свернувшись калачиком в спальном мешке в одной из дырявых, проеденных термитами старых хижин для туристов, Дойл не мог заснуть. Соленый аромат ночи, влажный воздух, близость воды, тоскливые крики цапель на болоте — все это было знакомо и раньше в какой-то степени утешало.

Но теперь это лишь напоминало ему, как все изменилось. Вассатиг, который он знал, исчез, растворился в мгновение, как город призраков, который появляется каждый век на один зловещий час. Потом он вдруг все понял. Этот волшебный миг был, как в сказке, намного длиннее, чем казалось.

Это он, как Одиссей с Итаки, на целых двадцать лет исчез со странного маленького острова, который когда-то называл домом. Иниго Дойл знал солоноватые воды, песчаные и устричные отмели Чесапика лучше, чем что-либо в этом мире.

Ему были знакомы потайные мелководья, бухты, безветренные лагуны, где можно было найти скопления самых больших и сочных устриц; некоторые из них были такими же длинными и толстыми, как початки кукурузы.

В то напряженное десятилетие, предшествовавшее Революции, в Чесапикском заливе орудовал пестрый устричный флот примерно из четырехсот судов, управляемых неграмотными ловцами, очень похожими на Иниго Дойла.

Часто конфликты из-за самых больших и вкусных устриц напоминали войну. Один ловец застолбит места, а другой тайно обчистит их под покровом ночи. Грабеж и убийство были совершенно обычными методами решения таких споров. Иниго Дойл, который унаследовал некоторую жесткость от своего прапрадеда, пресловутого пирата Финстера Дойла, выходил победителем из множества боев. Он был замечательным ловцом устриц, но не очень хорошим продавцом. Ловцы похуже часто обходили Иниго на оптовых рынках Порт-Тобакко, на выгрузке у Тейлора и в порту Оксфорда, где им удавалось продать плохих устриц по очень высоким ценам.

Но дело было не только в этом: Оптовые торговцы, люди, имеющие влияние и твердые убеждения, были либо приверженцами высокой Церкви, либо ортодоксальными пресвитерианцами. Присущие их кругу предрассудки касались, с одной стороны, квакеров и атеистов, а с другой — католиков, к которым принадлежал Иниго. Одни считали покупку устриц у католика просто ересью, для других это было равносильно участию в папистском заговоре, имеющем целью навязать колониям тягостное ярмо Рима.

Иниго слышал много таких разговоров в тавернах и других местах скопления народа и никогда не сносил это с легкостью. Однажды он напал на пресвитерианского священника, который вел проповедь, сильно сдобренную антикатолическими речами. Священник вещал на устричной пристани в Онанкоке, стоя на бочке соленой трески.

Иниго скинул беспокойного клирика с бочки хорошо нацеленным ударом багра, тем же багром дал отпор разъяренной толпе и в последний момент прыгнул на зерновую баржу, отходившую от пристани. Попутный ветер помог ему избежать неприятностей, но такие случаи, как этот, привели к тому, что никто на всем побережье Виргинии не хотел иметь дело с Иниго Дойлом и его устрицами. В конце концов ему пришлось перебраться в далекие незнакомые воды в поисках оптовых торговцев, которые согласились бы брать его улов.

Однажды, бурным февральским днем, в руки Иниго попала отпечатанная листовка: Там сквайр владел небольшим предприятием, где моллюсков консервировали с солью и индейскими травами, обкладывали льдом и отправляли в дубовых бочках по водам Атлантики в Англию.

Еще неделя, и его улов, лучший за всю жизнь, начнет вонять. Весь остаток ночи он сражался с сильным течением реки Потомак и ранним утром добрался до земли сквайра. На гребне холма стоял величественный белый дом, смотрящий окнами на широкую бурую реку.

Дом был украшен стройным рядом квадратных колонн, а крышу венчал блестящий медный флюгер. Иниго Дойл почувствовал в воздухе непривычный для этого времени года аромат роз и апельсиновых деревьев, смешанный с совсем не романтичной вонью лошадиного навоза и серы из коксовых печей.

Внизу холма, вдоль насыпи, тянулись прочные деревянные постройки, служившие для некоторых срочных работ: Одни рабы грузили огромные бочки мягкой озимой пшеницы в крытые тележки для переправки в Пенсильванию, другие выносили десятипенсовые бочонки черной патоки и рома с баржи, чьи обросшие ракушками борта свидетельствовали о долгом плавании. Иниго пришвартовался к ближайшему причалу, выпрыгнул из шлюпа и подошел к управляющему, высокомерно взиравшему на окружающих, в напудренном парике и ярко-красном сюртуке.

В руке он держал трость с медным набалдашником. Дойл протянул ему листовку и махнул в сторону своего шлюпа с горами блестящих грубых раковин.

Как написано вот здесь. Управляющий подошел к краю причала, ткнул тростью в прекрасных устриц Иниго, принюхался к ним, снова принюхался, жестом подозвал раба, тот схватил одну и раскрыл. Управляющий прищурил поросячий глаз, пристально рассмотрел мякоть, словно был большим знатоком, и помотал головой. Я скорее продам душу дьяволу, чем отдам своих устриц за полпенни, да еще такому подлецу.

Услышав это, управляющий покраснел и поднял трость, собираясь ударить Иниго по плечу, но ловец оказался быстрее. Он выхватил ее и отшвырнул в сторону, а потом сильно ударил управляющего кулаком по лицу. Тот упал на землю. Из сараев с табаком выбежали рабы с довольными улыбками на темных лицах и стали смотреть на драку.

Управляющий отряхнул руки и колени, вытер кровь под носом и побежал по холму к большому дому. Через несколько минут управляющий вернулся, ведя за собой наемных слуг с заряженными мушкетами в руках. Впереди шел владелец, высокий мускулистый человек без парика, с рябым от оспин лицом. Его длинные седеющие волосы были собраны сзади простой черной ленточкой.

На нем был дорогой, украшенный золотой вышивкой жилет и безукоризненная белая льняная сорочка, с манишки спускались волны белых кружев, а в начищенных до блеска черных офицерских сапогах отражалось зимнее солнце. Вооруженные слуги и управляющий остановились у причала, а сквайр прошел к Иниго Дойлу. Он знал, что эти виргинские плантаторы, несмотря на свирепый вид, мягкие и слабые.

Сквайр отошел немного назад, снял дорогой жилет и кружевную сорочку, выпрямился, голый до пояса, на холодном ветру, и Иниго взяли сомнения. Удлиненная нижняя часть лица и тяжелые последствия оспы на лице делали наружность землевладельца неприятной, его голубые глаза были острыми и проницательными, а мышцы на руках внушительными. Иниго чуть было не отступил, но было уже слишком поздно. Он поднялся с балки и сжал кулаки.

Мои устрицы — лучшие во всем чертовом Чесапике! Иниго кивнул, его подручный, индеец-паманки по имени Амоки, кинул сквайру самую большую устрицу, какую смог найти. Сквайр подпрыгнул, схватил ее, с треском раскрыл. Тут же поднес устрицу к ноздрям, вдохнул запах, затем проглотил ее целиком, после чего вытер рот надушенным платком, вытащенным из потайного кармана брюк, и кивнул.

Он выбросил вперед длинную руку: И как раз в эту минуту из влажной тени деревьев показался Валем, вождь индейского племени окнонтококов, который вел за собой сорок два храбрых воина. Окнонтококи были малочисленным воинственным племенем, давшим клятву верности Великому Вождю нантикоков. Но год назад нантикоки начали воевать с окнонтококами и вытеснили их с Большой земли на прибрежные острова, где те жили охотой на опоссумов, моллюсков и терпящих бедствие моряков.

Матросы с "Королевского предприятия", вооруженные пистолетами и мушкетами, попытались стрелять, но обнаружили, что порох отсырел. Тогда они стали хватать все, что попадалось под руку, — обломки рангоута, багры, ножи, камни, — но вскоре были повержены и убиты.

Тем временем Финстер поставил своих жен в оборонительную позицию — спиной к усеянному ракушками корпусу "Могилы поэта". Индейцы окружили их, подняв дубинки. В их обычае было забирать женщин для тяжелой работы и размножения, а мужчин убить и съесть. Но Финстер не желал сдаваться. Непокорный, с абордажной саблей в руке, крепко сжимая рукоять своего оружия, в минуту великой опасности он почему-то вспомнил некоторые приятные моменты своей далекой молодости.

Нет, его жизнь не пронеслась у него перед глазами — он слишком огрубел для этого, — но помимо воли он подумал о том счастливом времени, когда был невинным ребенком, сыном священника в ирландском городке Дрогеда, любимцем и баловнем матери и сестер, намеревавшимся вслед за отцом и дядей принять духовный сан.

Это было еще до осады и резни, до того, как Кромвель и его Железнобокие ворвались в город и опустошили его. Тогда Финстер еще верил в деяния апостолов и святых, в святую Римско-католическую церковь, в то, что грехи наказываются и что за добро воздается добром.

Он верил в великодушного, всевидящего Бога, чей суровый суд над часто сбивающимся с пути человечеством смягчается бесконечным милосердием. Но он прожил слишком долго, чтобы сохранить эти младенческие иллюзии, и стал верить только в плотское наслаждение, неминуемую смерть и в то, что имеющие власть могут как угодно помыкать теми, у кого ее нет. Некоторые из жен Финстера тихо плакали и молились о скором конце своих страданий, другие вооружились обломками бревен, прибитыми к берегу, намереваясь погибнуть в схватке.

Затем одна из них, уроженка Гвинеи, негритянка по имени Нэнси, что-то крикнула индейцам на их родном языке. Ее увезли из Африки маленькой девочкой и продали на плантацию у реки Джеймс, где она трудилась на табачных полях бок о бок со взятыми в рабство скво нантикоков, захваченными во время ужасного восстания сорок четвертого года. Теперь она умоляла вождя не трогать ее мужа.