Menu
14.12.2014| haukarphore| 4 комментариев

Д. И. Фонвизин. Сочинения Д. И. Фонвизин

У нас вы можете скачать книгу Д. И. Фонвизин. Сочинения Д. И. Фонвизин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Прежняя пьеса Фонвизина была первой комедией о русских нравах и, по словам Н. Панина, необычайно понравилось императрице Екатерине II. Комедия "Недоросль" была написана Денисом Ивановичем Фонвизиным в году. Одной из центральных проблем было воспитание. В то время в России была идея просвященной монархии. Вторая проблема- это жестокое обращение с крепостными крестьянами. Крепостное право подвергалось резкому осуждению.

В то время только смелый человек мог написать такое. Я думаю,что в пьесе Фонвизина затронута жизненоважная проблема дворян в Петровскую эпоху. Во время правления Петра1 усилился контроль за образованием. Петрй говорил о необходимости просвещения дворянства. Дворян надо было воспитывать,делать из них не бессердечных невежд,а опору государству. Комедия "Недоросль" вобрала в себя весь опыт, накопленный Фонвизиным ранее, и по глубине идейной проблематики, по смелости и оригинальности найденных художественных решений остается непревзойденным шедевром русской драматургии XVIII века.

Это была война и за то, станет ли Россия великой державой. Между тем Фонвизин показывает поразительное невежество этих помещиков. Не могут не вызвать хохота и ответы Митрофанушки учителям и подсказки его маменьки. Так писатель заставляет зрителей и читателей задумываться над тем, почему одни люди владеют другими и распоряжаются их имуществом и счастьем.

Так заставлял он дворян быть образованнее и лучше. Порок, как и должно быть в пьесе, наказан. Но мы знаем, что скотинины и простаковы долго еще мучили народ. Я прочитала комедию Фонвизина Недоросль и хочу высказать свои впечатления об отрицательных героях.

Простакова представлена как властная Необразованная русская баба. Она очень жадная и для того, чтобы хапнуть побольше чужого часто, льстит и надевает маску благородства, но из-под маски то и дело выглядывает звериный оскал, что выглядит смешно и нелепо. Но при этом она нисколько не беспокоится о воспитании сыночка Мне очень мило, что Митрофанушка вперед шагать не любит…Врет он, друг мой сердечный.

Нашел деньги - ни с кем не делись. Все себе возьми, Митрофанушка. Не учись этой дурацкой науке! Неудивительно, что Митрофанушка вырос таким избалованным и неотесанным В пьесе присутствует еще один отрицательный герой - брат Простаковой - Скотин. Он, как и сестра жестокий и самовлюбленный. Самоуверенность слышна в каждой реплике Скотина, лишенного каких бы то ни было достоинств.

Суженого конем не объедешь, душенька! Тебе на свое счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч своего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то и сделаю, что все затрубят: Невежество, скотоподобие Скотина и Простаковой делают их пороки откровенными.

Эти люди видны как на ладони, им свою животность прикрыть нечем, да они и не считают нужным это делать. Их мир хочет подчинить себе всю жизнь, присвоить право неограниченной власти и над крепостными, и над людьми благородными. Многим, не без основания, покажется странным соединение в одной критической статье произведений двух писателей различных эпох, с различным направлением талантов и литературной деятельности. Мы имеем на это причины, изложение которых и должно составить содержание этой первой статьи.

Две вторые будут содержать самый разбор сочинений. Начинаем ее повторением много уже раз повторенной нами мысли, что всякий успех всегда необходимо основывается на заслуге и достоинстве, хотя неуспех не только не всегда есть доказательство отсутствия достоинства и силы, но еще иногда и служит явным доказательством того и другого. В свое время и "Иван Выжигин" имел необыкновенный успех, и строгие критики, вместо того чтобы хладнокровно исследовать причину такого явления, поспешили сделать опрометчивое заключение, что всякое литературное произведение, раскупленное в короткое время и в большом числе экземпляров, непременно дурно, потому что понравилось толпе.

В суждениях надо избегать крайностей. И потому, видя перед собою успех Байрона, Вальтер Скотта, Шиллера и Гете, не забудем Мильтона, при жизни своей отвергнутого толпою, а с лишком чрез столетие превознесенного ею; вспомним мифического старца Омира, бесприютного странника при жизни и кумира тысячелетий.

Теперь нам следовало бы перечесть все эти славы и знаменитости, при жизни их превознесенные и по смерти забытые, но Вместо этого бесконечного исчисления мы лучше скажем, что не только не должно отзываться с презрением об этих недолговечных и даже эфемерных славах и знаменитостях, но еще должно с любопытством и вниманием изучать их.

Если вы в какой-нибудь деревеньке найдете брадатого Одиссея, который вертит общим мнением и владычествует над всеми не начальническою властию, а только своим непосредственным влиянием, авторитетом своего имени, - это явный знак, что этот брадатый Улисс есть выражение, представитель этой маленькой толпы, которую вы можете узнать и определить по нем, в силу пословицы: Эта истина тем разительнее в высших сферах и в обширнейших кругах жизни, что в них приобретение авторитета несравненно труднее.

Что бы вы ни говорили, а человек, умственные труды которого читаются целым обществом, целым народом, есть явление важное, вполне достойное изучения. Как бы ни кратковременна была его сила, но если она была - значит, что он удовлетворил современной, хотя бы то было и мгновенной, потребности своего времени или, по крайней мере, хоть одной стороне этой потребности.

Следовательно, по нем вы можете определить моментальное состояние общества или хотя одну его сторону. Теперь никто не станет восхищаться не только трагедиями Сумарокова, но даже и Озерова, а между тем оба эти писателя навсегда останутся в истории русской литературы. Сумароков своими трагедиями дал возможность для учреждения в России театра на прочном основании, то есть на охоте публики к театру. Очень хорошо, но, кроме Сумарокова, этого никто не сделал, хотя были трагики и кроме него.

И тот же Херасков торжествовал над всеми своими соперниками как эпик. Водевиль Аблесимова "Мельник" и комедии Фонвизина убили, в свою очередь, все комические знаменитости, включая сюда и Сумарокова. Вспомним также высокое уважение современников к "Ябеде" Капниста, теперь совершенно забытой комедии.

А это значит - занимать в обществе высокое место. Что успех этих людей нисколько не ручается за их художническое призвание - об этом нечего и говорить: И вот точка зрения, с которой все эти люди имеют важное значение, достойное всякого внимания.

И в их время было много плодовитых бездарностей, но эти бездарности никогда не пользовались ни славою, ни известностию. Не нужно говорить, что и в эфемерной славе есть свои градации, - это разумеется само собою: Было в России время - мы помним его, хотя, кажется, и отделены от него как будто целым веком, - было время, когда всем наскучило читать в романах только иноземные похождения и захотелось посмотреть на свои родные. Конечно, все это было русским только по именам лиц и мест и по уверениям автора; но на первых порах показалось для всех русским на самом деле и было принято за рубское.

Тут еще была и другая причина: Этому были обязаны своим успехом многие сочинения Сумарокова, Нахимова и "Ябеда" Капниста. Сверх того, роман хотя был произведением иноплеменника, но отличался правильным, чистым и плавным русским языком - достоинство, которым могли хвалиться не многие и из русских писателей, даже пользовавшихся большою известностию. Вот вам и причина успеха романа. Как не правы люди, которые некогда истощали свое остроумие над романами А.

Всякой народ есть нечто целое, особное, частное и индивидуальное; у всякого народа своя жизнь, свой дух, свой характер, свой взгляд на вещи, своя манера понимать и действовать. В нашей литературе теперь борются два начала - французское и немецкое.

Борьба эта началась уже давно, и в ней-то выразилось резкое различие направления нашей литературы. Разумеется, что нам так же не к лицу идет быть немцами, как и французами, потому что у нас есть своя национальная жизнь - глубокая, могучая, оригинальная; но назначение России есть - принять в себя все элементы не только европейской, но мировой жизни, на что достаточно указывает ее историческое развитие, географическое положение и самая многосложность племен, вошедших в ее состав и теперь перекаляющихся в горниле великорусской жизни, которой Москва есть средоточие и сердце, и приобщающихся к ее сущности.

Разумеется, принятие элементов всемирной жизни не должно и не может быть механическим или эклектическим, как философия Кузена, сшитая из разных лоскутков, а живое, органическое, конкретное: Чем многосложнее элементы, тем богаче жизнь. Неуловимо бесконечны стороны бытия, и чем более сторон выражает собою жизнь народа, тем могучее, глубже и выше народ. Мы, русские, - наследники целого мира, не только европейской жизни, и наследники по праву. Ничего нет вреднее и нелепее, как не знать, где чем можно пользоваться.

Влияние немцев благодетельно на нас во многих отношениях - и со стороны науки и искусства, и со стороны духовно-нравственной. Не имея ничего общего с немцами в частном выражении своего духа, мы много имеем с ними общего в основе, сущности, субстанции нашего духа. С французами мы находимся в обратном отношении: Мы начали с того, что у каждого народа, вследствие его национальной индивидуальности, свой взгляд на вещи, своя манера понимать и действовать.

Это всего разительнее видно в абсолютных сферах жизни, к которым принадлежит и искусство. Понятия об искусстве, равно как и самая идея его, взяты нами у французов, и только с появлением Жуковского литература и искусство наше начали освобождаться от влияния французского, популярного под именем классицизма мнимого.

Реакция французскому направлению была произведена немецким направлением. Во втором десятилетии текущего века эта реакция совершила полный свой круг: Но с третьего десятилетия, теперь оканчивающегося, французы снова вторглись в нашу литературу, но уже во имя романтизма, который состоит в изображении диких страстей и вообще животности всякого рода, до какой только может ниспасть дух человеческий, оторванный от религиозных убеждений и преданный на свой собственный произвол.

Владычество было не долговременно; но результаты этого владычества остались: Между тем, с другой стороны, немецкий элемент слишком глубоко вошел в наши литературные верования и борется с французским. Бросим взгляд на тот и другой. Для нас в особенности существуют две критики - немецкая и французская, столько же различные между собою и враждебные друг другу, как и нации, которым принадлежат.

Разница между ними ясна и очевидна с первого, даже самого поверхностного взгляда и происходит от различия духа того и другого народа. Различие это заключается в том, что духовному созерцанию немцев открыта внутренняя, таинственная сторона предметов знания, доступен тот невидимый, сокровенный дух, который их оживляет и дает им значение и смысл.

Для немца всякое явление жизни есть таинственный иероглиф, священный символ или, наконец, органическое, живое создание, - и для немца понять явление бытия значит проникнуть в источник его жизни, проследить биение его пульса, трепетание внутренней, сокровенной жизни, найти его соотношение к общему источнику жизни и в частном увидеть проявление общего. Француз, напротив, смотрит только на внешнюю сторону предмета, которая одна и доступна ему.

И потому, пока еще дело идет о предметах, познаваемых рассудком, подлежащих опыту, наглядке, соображению, - французы имеют свое значение в науке и делаются отличными математиками, медиками, обогащают науку наблюдениями, опытами, фактами. Но как скоро дело дойдет до сокровеннейшего и глубочайшего значения предметов, до их соотношения друг к другу, как цепи, лестницы явлений, вытекающих из одного общего источника жизни и представляющих собою единство в бесконечном разнообразии, - французы или впадают в произвольность понятий и риторику, или начинают восставать против общего и единого, как против мечты, а таинственное стремление к уразумению жизни из одного и общего начала, стремление, заключенное в глубине нашего духа и выражающееся, как трепетное предощущение таинства жизни, называют пустою мечтательностию.

Для немца бесконечный мир божий есть проявление в живых образах и формах духа божия, все произведшего и во всем являющегося, книга с седьмью печатями; а знание - храм, куда входит он с омовенными ногами, с очищенным сердцем, с трепетом благоговения и любви к источнику всего.

И потому-то и в науке, и в искусстве, и в жизни у немцев все запечатлено характером религиозности, и для них жизнь есть святое и великое таинство, которое понимается откровением и уразумение которого дается, как благодать божия. Это народ внешности; он живет для внешности, для показу, и для него не столько важно быть великим, сколько казаться великим, быть счастливым, сколько казаться таким. Посмотрите, как слабы, ничтожны во Франции узы семейственности, родства; в их домах внутренние покои пристроиваются к салону, и домашняя жизнь есть только приготовление к выходу в салон, как закулисные хлопоты и суетливость есть приготовление к выходу на сцену.

Француз живет не для себя - для других: Честь в самом деле есть понятие высокое, и в самом деле для француза честь не пустой звук, но глубокое убеждение, за которое он готов жертвовать всем. Но тут есть два обстоятельства, которые значительно сбавляют цену с этого чувства. Во-первых, понятие о чести не есть религиозное, следовательно, оно условно: Есть книга, в которой все сказано, все решено, после которой ни в чем нет сомнения, книга бессмертная, святая, книга вечной истины, вечной жизни - евангелие.

Весь прогресс человечества, все успехи в науках, философии заключаются только в большем проникновении в таинственную глубину этой божественной книги, в сознании ее живых, вечно непреходящих глаголов. В этой книге ничего не сказано о чести. Честь есть краеугольный камень человеческой мудрости.

Основание евангелия - откровение истины чрез посредство любви и благодати. Но евангельские истины неглубоко вошли в жизнь французов: Любовь постигается только любовию; чтобы познать истину, надо носить ее в душе, как предощущение, как чувство: Народ без религиозных убеждений, без веры в таинство жизни - все святое оскверняется от его прикосновения, жизнь мрет от его взгляда.

Так оскверняется для вкуса прекрасный плод, по которому проползла гадина. Из этого-то различия между национальным духом немцев и французов происходит и различие искусства и взгляда на искусство того и другого народа. Французский классицизм вытек прямо из их конечного рассудка, как признака нищенства их духа. Но их критика - что это такое? То же, что и всегда была, - биография писателя, рассматриваемая с внешней стороны.

Французы во всем верны своим началам. Не такова немецкая критика. Будучи даже эмпирическою, она обнаруживает стремление законами духа объяснить и явление духа. Многие читатели жаловались на помещение нами статьи Ретшера "О философской критике художественного произведения" , находя ее темною, недоступною для понимания. Пользуемся здесь случаем опровергнуть несправедливость такого заключения: Постараемся, сколько можно проще, изложить его начала.

Когда мы вполне насладились изящным произведением, вполне насытили и удовлетворили свое непосредственное чувство, у нас рождается желание еще глубже проникнуть в его сущность, объяснить себе причину нашего восторга. Но прежде нежели объясним, как делается этот процесс, мы должны сказать о недостаточности одного непосредственного понимания произведений искусств и о необходимости прибегать к посредству мысли.

Всякое явление есть мысль в форме. Формы неуловимы и бесчисленны по своей бесконечной разнообразности; одна и та же идея является в бесконечном множестве и разнообразии форм; все же идеи суть не иное что, как одна движущаяся, развивающаяся идея бытия, которая проходит чрез все ступени, все моменты своего развития. Это движение в развитии представляет собою непрерывную цепь, каждое звено которой есть отдельная мысль, прямо и непосредственно вытекшая из предшествовавшей идеи, или предшествовавшего звена, и по закону необходимости выводящая из себя другую, последующую идею, которая есть ее же продолжение, или другое последующее звено.

В этом движении, в этом развитии единой вечной идеи состоит жизнь мира, потому что без движения нет жизни, а движение должно иметь целию развитие, потому что движение без разумной цели есть пустое, хаотическое брожение, а не жизнь. Итак, если все идеи суть не иное что, как логически, по законам разумной необходимости, единая, сама из себя развивающаяся идея, то, следовательно, задача философии есть открытие, сознание этого движения идеи, и если это сознание возможно, то возможно и сознание всего сущего, как проявления одной движущейся, идеи, которая есть сущность, дух и жизнь своих форм.

Если это сознание невозможно, то невозможна и всякая попытка живого знания, потому что разнообразность явлений как форм неуловима, и, кроме того, без знания идеи формы самая форма мертва для знания и недоступна ему.

Здесь ясно видно заблуждение эмпириков, которые опытными наблюдениями частных явлений хотят возвыситься до сознания общего, абсолютного, а между тем по необходимости запутываются в их бесконечном разнообразии, не имея в руках Ариадниной нити. Явление факт , оставаясь не понятым в своей сущности, которая есть его идея, ничего не откроет, ничего не решит; а идея частного явления, отдельно взятая, не может быть понята. Следовательно, эмпирики хлопочут по-пустому. Эмпиризм принес великую пользу философии: Следовательно, эмпиризм служил все умозрению же, а сам для себя не только ничего не сделал, но всегда был собственным своим разрушителем, подавая на самого себя оружие противоречащим разнообразием фактов.

Или мир есть нечто отрывочное, само себе противоречащее; или единое целое, но только в бесконечном разнообразии являющееся. В первом случае он недоступен знанию и не есть проявление вечного разума, который себе не противоречит; во втором случае он должен быть разумным явлением, которое в сознании отождетворяется с разумом.

Здесь является новый род врагов знания - люди, которые, имея чувство бесконечного и душу живу, не могут примирить знания с чувством, видя в разуме и чувстве два враждебные друг другу начала. Это заблуждение свойственно иногда самым глубоким и сильным умам. Без чувства нет разума: Так точно любовь есть понимание, а понимание есть любовь, потому что любовь есть присутствие в сокровенной сущности любимого предмета, а присутствие одного субъекта в другом есть не что иное, как понимание этого другого субъекта.

Основание християнской религии есть любовь к ближнему до самопожертвования. И если в религии доверие к одному непосредственному чувству доводит до фанатизма, то доверие одному только рассудку доводит до неверия, которое есть отречение от своего человеческого достоинства, есть нравственная смерть. Человек не есть только дух и не есть только тело, но его тело есть явление духа. Но между тем борьба чувства и мысли в человеке тем не менее не подвержена сомнению: В ком кончилась эта борьба, в глазах кого предметы уже не двоятся, наука не противоречит вере, - тот достиг живого, конкретного знания, и в том чувство есть бессознательный разум, и разум есть сознательное чувство.

Процесс этого отождестворения совершается через мысль, которая является посредницею между нами и предметом нашего исследования, чтобы, отрешивши нас от непосредственного чувства и тем избавивши нас от субъективного заключения, снова возвратить нас к чувству, но уже проведенному через мысль.

Это необходимо во всех сферах знания, - в понимании произведений искусства также. Эта-то мысль и составляет содержание первой статьи Ретшера. Он говорил, что нельзя понять художественного произведения, не понявши его в его целом тоталитете и не увидевши в нем частного, конечного проявления общей, бесконечной идеи. Идеи есть содержание художественного произведения и есть общее; форма есть частное проявление этой идеи. Не постигнувши идеи, нельзя понять и формы и насладиться ею, а постичь идею можно только чрез отвлечение идеи от формы, то есть чрез уничтожение живого, органического, конкретного создания, через разъятие его, как трупа.

Форма, поглощая в себе идею, делает из общего частное индивидуальное явление и лишает возможности оценить самое себя, потому что живет одно общее, а частное живет потолику, поколику оно есть выражение общего.

Чтобы понять это общее, надо оторвать идею от формы и найти абсолютное значение этой идеи в ряду всех идей, найти место этой идеи в диалектическом движении общей идеи, как звено в цепи. Надо содержанием оправдать форму.

Поэзия есть мышление в образах, и потому как скоро идея, выраженная образом, не конкретна, ложна, не полна, то и образ по необходимости не художествен. Итак, оторвать идею от формы художественного создания, развить ее из самой себя и оправдать ее самой собою, как ступень, как звено, как момент диалектического движения общей единой цели, - вот первая задача философской критики.

Но этим еще не все оканчивается: Со всею поэтическою прелестью выражения и со всею энергией могучей мысли Ретшер выражает свою мысль сравнением, которое подает ему миф о Палладе, которая из тела Дионисия Загрея, растерзанного титанами, спасла его еще трепетавшее сердце и передала его Зевсу, чтобы отец бессмертных и смертных возжег из него новую жизнь. Ретшер критика-мыслителя, который отторгает идею от художественного произведения и тем разрушает его, сравнивает с Палладою, которая вырывает из груди Дионисия Загрея его бьющееся сердце; а критика-творца, каким он становится во втором акте критического процесса, сравнивает с Зевсом, который из растерзанного сердца Дионисия возжигает новую жизнь.

Повторим в коротких словах все сказанное нами. Художественное произведение есть органическое выражение конкретной мысли в конкретной форме. Конкретная идея есть полная, все свои стороны обнимающая, вполне себе равная и вполне себя выражающая, истинная и абсолютная идея, - и только конкретная идея может воплотиться в конкретную, художественную форму.

Мысль, в художественном произведении, должна быть конкретно слита с формою, то есть составлять с ней одно, теряться, исчезать в ней, проникать ее всю. Поэтому ошибаются те, которые думают, что ничего нет легче, как сказать, какая идея лежит в основании художественного создания.

Это дело трудное, доступное только глубокому эстетическому чувству, сроднившемуся с мыслительностию; но это всего легче в неконкретных, мнимо-художественных произведениях, где не форма предшествовала при создании идее и заслоняла собою идею от самого творца, но к известной идее придумана форма. Фонвизина "Недоросль" Жизненно важные вопросы в пьесе "Недорсль" Значение комедии "Бригадир" в русской драматургии Идеи русского просвещения в комедии "Недоросль" Идеи русского просвещения в комедии Д.

Какой я представил себе Простакову? Проблема воспитания в комедии Д. Фонвизина "Недоросль" Проблема воспитания и образования в комедии Д. Фонвизина "Недоросль" Проблемы воспитания в комедии Д. Фонвизина "Недоросль" Смешное и грустное в комедии Д.

И, Фонвизина "Недоросль" Смысл названия комедии Д. Фонвизина Чему научила меня комедия Д. Фонвизин в воспитании Митрофанушки? Дворяне просвещенные и невежественные в пьесе Д. Дворяне просвещенные и непросвещенные в комедии Д. Добро и зло в комедии Д.