Menu
15.12.2014| Римма| 3 комментариев

Суд Божий Франц Фюман

У нас вы можете скачать книгу Суд Божий Франц Фюман в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Он покосился на гору, за которой находился узел связи, и с облегчением увидел, что и сегодня все как всегда - только ржаво-красная гора на голубом утреннем небе. И могу сам о себе сказать - хороший повар. Господин обер-лейтенант очень меня ценит, и солдатам нравится, как я готовлю".

Так он успокаивал сам себя всякий раз, когда пересекал запретный рубеж. Успокаивая себя, он намылил голову, с удовольствием потер ложбинку на шее, бросил мыло на песок, широко расставил ноги, низко нагнулся и окунул голову в воду.

Он не закрыл глаз, он любил смотреть под водой. Он увидел на волнистом, матово поблескивающем песчаном дне три круглых золотистых камешка.

Они лежали так, что образовывали треугольник. Агамемнон разглядывал камешки и думал, что завтра получит жалованье, сможет купить вина, и улыбался под водой от удовольствия.

Ему вдруг вспомнился генерал, которого он видел однажды в Коринфе, - это случилось через несколько дней после того, как немцы заняли город; генерал был весь в золоте, как бог, и его окружал рой людей, украшенных серебряным шитьем.

Агамемнон помнил этот день - он продавал на базаре горячие лепешки из кукурузы, и бог оказался милостив к нему, он улыбнулся, он кивнул Агамемнону, и тот, торопясь выполнить приказ генерала, подбежал к богу, но один из серебропогонников сильно толкнул его в грудь, потому что он посмел приблизиться к великому божеству.

На них не угодишь! Агамемнон стремительно обернулся, но увидел только пустынный пляж. Он еще раз оглядел берег и снова убедился, что на берегу никого нет, тогда он поднял глаза и увидел, что над горами поднимается что-то похожее на облачко дыма.

Дымок трижды возник и трижды растаял в воздухе. Чего я сегодня так испугался? Введите название книги или фамилию автора и нажмите Enter. Georgia Verdana Arial Цвет фона: Франц Фюман Суд Божий К маю года рота связи, составлявшая команду телефонно-телеграфного узла в В. Оберефрейтор подумал о фельдфебеле с яростью: И еще он подумал, что фельдфебель наверняка из этих интеллигентиков-придурков, недаром у него в комнате полно всяких книг.

На самом деле фельдфебель так не считал. Когда он предложил устроить суд божий, он поддался странному искушению. До войны фельдфебель был школьным учителем; он преподавал историю и особенно увлекался ранним средневековьем; ему казалось, что общественное устройство и обычаи этого периода могут служить прекрасным образцом для обновленной Германии.

Он часто размышлял над тем, как пробудить к новой жизни старые обычаи. Когда он увидел грека, когда встал вопрос, виновен тот или не виновен, фельдфебелю мгновенно представилась возможность провести изумительный опыт - современный суд божий, эксперимент, который, как ему подумалось, мог бы стать толчком к преобразованию всей германской юстиции.

Именно поэтому он хотел провести опыт в самых простых условиях, в классической чистоте - так сказать, в его праформе. Он хотел, чтобы опыт был безукоризненно чистым, совершенно свободным от личных эмоций и побочных соображений, тем более от личной заинтересованности.

Как это нелепо, глупо, плоско! И в порыве бессильной ярости он подумал: И еще он подумал о том, что собирался доложить обер-лейтенанту Гольцу о своем замысле суда божьего, но если вся история обернется фарсом, он не сможет этого сделать, и вдруг он испугался, что обер-лейтенант узнает об этой дурацкой истории, и от страха фельдфебель совсем потерял голову. Так они и стояли все трое: Он вспомнил, что впервые испытал его, когда получил настоящую винтовку, и в первый раз ощутил руками ее сталь и ее вес, и увидел, как поблескивает на солнце ее ствол.

Это было восхитительное чувство, это было чувство превосходства и господства, подлинное чувство господина, и, повинуясь ему, он вынул затвор и посмотрел сквозь нарезной ствол на улицу, и в толпе гуляющих он разглядел девушку, а девушка подняла глаза на него, и радист А. И ему показалось, что только в этот миг он действительно стал настоящим мужчиной, и, вспомнив эту картину и ее взгляд, он испытывал то же самое чувство, какое изведал тогда. Агамемнон был словно оглушен; он ждал, что солдаты начнут стрелять, и у него так заныло в груди, будто туда уже вошла пуля и поворачивается теперь в ране.

Он ждал выстрела, и те, кто тяжело надвигался на него, казались ему марширующей серой стеной, он не различал ни лиц, ни рук, он видел только серую немую стену, он задохнулся от ужаса, и тогда у него перед глазами вновь возникло видение золота под водой, и это был золотой круг, подобный сиянию вокруг головы святого, и он окружал каждый дульный срез сверкающий отблеск, который слепил глаза.

Солдаты купались в золоте, это были лучи раннего утреннего солнца, и стволы винтовок отражали его свет, ослепляя повара. А потом он и это перестал видеть; слезы заволокли его глаза, в груди ныло, сердце замирало. И тут он подумал, как бы уже прощаясь с жизнью: И тогда страшная серая стена распалась перед его взором на отдельные фигуры, и он обрадовался - перед ним были как раз те четверо солдат, которых он больше всего любил и которые, как ему казалось, были тоже дружески расположены к нему.

Теперь он заметил, что козырьки их фуражек мокры от росы и золотятся в солнечном свете и каждый из солдат похож на того генерала. Вот и сейчас Агамемнон им залюбовался! Свободная, непринужденная поза, красивая осанка, волосы отливают золотом, из-под обшлагов серого мундира видна чистая загорелая кожа-это сама жизнь, пробившаяся из молчаливой скалы.

Как красивы тонкие пальцы, обхватившие металл ружейной скобы, коричневую шейку приклада, серую материю ремня! А этот решительный, резко очерченный рот, эти мечтательные глаза! Агамемнон подумал о том, что все немецкие солдаты такие же странные, жестокие и мечтательные. Жестокие днем, когда они кричат: Это были странные песни, и Агамемнон любил эти песни, как любил этих сильных, здоровых и опрятных молодых парней.

Глядя на руку радиста, плотно прижатую к бедру, он вспомнил, как однажды в толчее солдатского кабачка осмелился прикоснуться к светловолосому богу.

Он снова ощутил чувство, которое испытал тогда, когда ему показалось, будто его рука наткнулась не на тело, а на упругую сталь; его колени ослабели, рука задрожала. Он попробовал перехватить взгляд молодого солдата, никогда прежде не осмеливался он по собственному почину смотреть богам в глаза и всегда опускал глаза перед ними, но теперь он поднял голову и посмотрел юноше прямо в глаза и улыбнулся ему. И он увидел, как у грека задрожали колени и руки, и увидел робкий взгляд этих глаз, и услышал, как повар проговорил хриплым дрожащим голосом: Он слегка надавил пальцем на спусковой крючок, но тут же почувствовал стальное сопротивление курка, и он вдруг подумал: И пока его мозг машинально продолжал поиски забытых терминов, он думал: Я могу не только убить его, я могу сделать с ним все, что мне заблагорассудится, стоит прицелиться чуть выше или чуть ниже!

Я могу лишить его пола, я могу сделать его калекой, слепым или глухим, я могу превратить его в жалкую развалину, в существо, которое будет валяться в собственных экскрементах; но я могу и помиловать его, чтобы он мне прислуживал, и он будет прислуживать мне до конца дней своих. Я могу подарить ему жизнь, чтобы он каждый день чистил мне сапоги или стирал мое белье; я могу заставить его, пока я стою на посту, прыгать на одной ноге, как он прыгал только что, прыгать и хлопать руками просто так, чтобы позабавить меня, и я заставил бы его скакать, покуда он не грохнется оземь!

Но тут его память вдруг подсказала ему латинские слова, но это были не названия мышц, которые он старался припомнить, это были другие слова, звучные, гудящие, как металл: И он вдруг увидел море, зеленое, изумруднозеленое море, и он увидел скрытую за морем даль, и там за светлым горизонтом он увидел твердь, она вздымалась вверх, все выше, она плавно поднималась, гигантская наклонная плоскость: Как некогда его отец, он долбил бы сейчас право в университете, стал бы судьей или прокурором, уважаемым человеком в своем маленьком городке в Саксонии, сиживал бы в ресторане на своем постоянном месте, попивал бы пиво, рассуждал бы на профессиональные темы, а до того весь день исполнял бы свой долг за судейским столом.

И что за мелкота толпилась бы у него перед этим столом: Агамемнон ждал ответа на свое приветствие, но он не услышал ответа, он увидел только, что один из четырех молчащих - радист - слегка нажимает на спусковой крючок, и он мгновенно осознал, что все это не забава, что благожелательные боги хотят покарать его и младший из них - радист - дает ему понять, что именно.

Он догадался, что они чего-то хотят от него, что они выжидают, как он поступит, и от этого зависит его судьба, и он сделал отчаянную попытку угадать неисповедимую волю богов. Он понял, что подвергнут некоему испытанию, но в чем оно? Ясно одно, он не должен ни заговаривать с ними, ни приближаться к ним, он знаетбоги этого не любят, а убежать от них он вовсе не осмеливался.

Покосившись, Агамемнон снова увидел дымок на вершине горы, похожий на белое дерево, вздымающее ввысь свою пышную крону, и тогда он подумал: Он решил было объяснить им, что он вовсе не партизан, но тут же сообразил, что так он только усилит их подозрения, и еще он понял, что солдаты, которые стоят спиной к горам, не видят партизан.

И он стоял все так же неподвижно, полуоткрыв рот. Тут он увидел, что фельдфебель шевельнул губами, словно собирался что-то сказать. С ужасом Агамемнон подумал, что фельдфебель сейчас скомандует "огонь! Он собирался положить конец двусмысленной ситуации и отдать приказ: Прыжок Агамемнона в воду ошеломил его, такой поступок Агамемнона их судом божьим не был предусмотрен.

Агамемнон лежал в мелкой воде. Он сразу хлебнул воды и мог дышать только через нос, но в нос тоже попала вода, ему не хватало воздуха, сердце бешено колотилось, но поднять голову он не осмеливался. Ему казалось, что он живет под водой уже целую вечность и целую вечность на него давит невидимый груз, не давая ему вздохнуть, заволакивая его глаза темнотой, и его прежние дни катились перед ним чередой, как горькие морские волны. Он увидел портовый квартал Коринфа, в котором вырос в жестокой нужде и нищете, квартал, откуда он всегда мечтал выбраться, но это ему не удавалось, пока не пришли немцы с их великим генералом в сверкающем золоте; и генерал заметил его, единственного среди всей базарной толпы, и отведал его лепешку, и повелел сделать его, Агамемнона, солдатским пекарем и поваром.

О, эти дни вблизи богов! Эти дни пронеслись перед Агамемноном с той самой минуты, когда он впервые надел белый поварской фартук, до того мгновения, когда солдаты вышли из своего укрытия под корнями старой маслины; и Агамемнону вдруг показалось, что все это сон, а солдаты стоят перед ним в белых поварских одеждах на золотых камнях, но больше он ничего не видел, вода заливала ему уши, горькая вода заполняла рот, кровь гудела; ему нечем было дышать, и ему казалось, что голова раскалывается от боли.

Он должен высунуть голову из воды хоть на секунду, он больше не выдержит этого! Агамемнон высунул голову из воды, его глаза заморгали от яркого света, и он увидел черные голенища солдатских сапог, огромные, сверкающие, четыре пары сверкающих одинаковых сапог, и он стал думать, кто из богов выстрелил в него и кто еще будет стрелять, но он видел только их сапоги, и он не знал, что ответить на свой вопрос, который, как неотвязная молитва, продолжал стучать у него в мозгу безнадежно и пусто: Но тут прозвучала команда: И едва он это понял, перед ним всплыли картины раннего детства, окрашенные в красный цвет: И он вспомнил, как отец, когда их выгоняли, с ожесточением говорил что-то, но ребенок не понимал его слов, а выстрелы в переулках гремели, не умолкая, и он уже понял, что эти выстрелы несут смерть и превращают лица в кровавое месиво.

А потом люди в форме затолкали отца в грузовик и загнали туда многих других, и грузовик уехал, а мальчик остался один в ледяном переулке среди трупов на мостовой, под пулями, которые ударялись в стены, и тогда пришли чужие люди и забрали ребенка в сиротский приют.

Все это он вспомнил неясно, это жило в его душе, жило как смутное воспоминание, и его собственный выстрел перевернул ему душу Ему стало очень страшно, он посмотрел на воду, увидел, что повар жив, и вздохнул с облегчением.

Он никак не мог понять, почему у него перед глазами все время стоит другая картина и он не в состоянии избавиться от нее: И, расчувствовавшись, он посмотрел на старательно сложенную одежду, на ботинки, аккуратно, носок к носку, поставленные рядом, и он подумал, что у партизан не может быть такой дисциплины, такого порядка; было бы жаль, если бы он пристрелил человека, который уже настолько проникся прусской дисциплиной.

Он был рад теперь, что не попал в повара, и даже в глубине души стыдился своего выстрела, но вместе с тем у него мелькнула мысль, правда всего лишь на мгновение, что унтер-офицер оценит его выстрел как проявление решительности. Он обрадовался, он был весьма заинтересован в благосклонности унтер-офицера, так как рассчитывал продвинуться по службе и сделать военную карьеру, и унтер-офицер, писарь ротной канцелярии, мог в немалой степени ему посодействовать.

И еще он подумал, не обиделся ли унтерофицер на то, что какой-то обер-ефрейтор действовал более решительно, чем он сам, унтер-офицер, и что теперь -об этом даже страшно подумать унтерофицер может, пожалуй, нажаловаться на него оберлейтенанту Гольцу. Унтер-офицера действительно задело, что обер-ефрейтор оказался самым находчивым из всех четверых, и он решил при случае, когда будет у обер-лейтенанта Гольца, сквитаться с ним за это.

И все-таки досада была перекрыта радостью, что с греком, который лежит в воде, можно будет сыграть неплохую шутку, и унтер-офицер уже предвкушал это развлечение. Забава будет особенно приятной, потому что в Германии он не посмел бы так подшутить даже над самым зеленым рекрутом.

И еще он подумал, что, если Агамемнон действительно продержится эти четверть часа, он сам на будущее станет повару хорошим приятелем. Агамемнон встал, но не вышел на берег. Вода стекала с его штанов, вода текла с его длинных волос и стекала по голой спине в мокрые брюки, прилипшие к телу. Он дрожал и задыхался. В ушах было полно воды; и во рту он чувствовал вкус горькой воды, от него тошнило.

Солдаты стояли в нескольких шагах от него, они молчали, и те из них, у кого были винтовки, держали их наперевес. А те, у кого были автоматы, направили автоматы на повара.

Он смотрел на струйку дыма, которая поднималась из канала ствола. Он не видел больше ничего, только эту струйку дыма. И все вокруг показалось ему кроваво-красным. На кровавокрасных горах горело солнце. И сами горы словно сгорали, и дым поднимался в небо. И тогда он увидел то, чего не могли видеть солдаты: Он услышал, как унтер-офицер снова заорал:.

Он подумал, что унтер-офицер сейчас ударит его прикладом автомата, и пригнулся. На мгновение его пронзила надежда, что партизаны атакуют и уничтожат узел связи, а его спасут, но он тут же отбросил эту мысль. Кто может победить этих богов? Оборванные крестьяне, которые пасут коз и сажают лук, те, от кого вечно разит гнилой кукурузой, жалкие создания, из чьей толпы он вознесся до такой высоты, что смог даже коснуться рукой всесильного бога?

Нет, он твердо знал, оттуда спасение не придет, боги сильнее; он верил в богов, он был их верным слугой, и тут его вдруг осенило: Быть может, боги устроили все это нарочно, подумал он, чтобы испытать его верность, и теперь ему дан последний срок, после предупредительного выстрела ему дан последний срок, оставлен последний шанс, потому что тот выстрел был, конечно же, предупредительным; боги не могут промахнуться, если они хотят попасть в цель. Его сердце радостно забилось. И он снова и снова повторял про себя:.

Фельдфебель кричал и думал: Это был голос обер-лейтенанта Гольца, и фельдфебель мгновенно понял, что ему следовало не накричать на радиста, а, напротив, поощрить его, как единственного, кто действовал в соответствии с приказом. Фельдфебель растерянно посмотрел на ухмыляющуюся физиономию унтер-офицера и сразу понял: Обер-лейтенант не любит мягкотелых командиров".