Menu
08.07.2014| pocrehaqua| 3 комментариев

Боратынский А. М. Песков

У нас вы можете скачать книгу Боратынский А. М. Песков в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Павел Петрович был прямым правнуком Петра Великого. Святой Павел стоял по правую руку от святого Петра. Они были звенья одной цепи, отрезки одного луча. Их связывали кровь и предназначение. Он любил острое слово и презирал длинные языки. Он был богопослушен, до тонкостей знал православный обряд и не терпел разврата. В кабинете гатчинского дворца, в том углу, где он молился, паркет был протерт его коленями. Ему близилось к сорока, а власть его была игрушечна.

Он боялся ее и ненавидел. А когда-то и государыне Екатерине близилось к сорока и был в ее глазах нестарческий блеск. Она любила, чтобы, ее любили. Среди прочих путей к любви она стала на шаткую дорогу рассуждений. Она не сразу поняла, что для строгого уклада подначального бытия вольтерьянство хуже хмеля. Сначала они рассуждали, потом стали поносить ее бранными словами чуть не вслух. Оно когда-нибудь пожрет и твою слабую политику.

Когда твои политические белила и румяна сойдут, тогда настоящее бытие твоих мыслей всем видным сделается". Она сделала так, чтобы они рассуждали о других предметах — о душе, о боге, о просвещении. Она почти научилась скрывать свой гнев даже против масонов. Она верила в усмиряющую силу разумного слова. И только когда они преступали границы приличий, приходилось отправлять их в Сибирь или в Шлиссельбург. Но то были крайние меры. Она была умной женщиной.

Сын же ее, Павел — и в том она уверялась день от дня — был без ума. В нем заключалась особая, редко случающаяся, несоразмерность: Добро и порядок он разумел особенно. Плохо прикрепленная сабля, неосторожно громкое сморкание или сонный взгляд казались ему признаками приуготовлений к бунту. Он не умел сам измерять ни свой гнев, ни свое веселие; ему нужно было доверенное лицо — наперсник. Павел твердо помнил, что величие государя связано с женщиной.

Супруга Мария Феодоровна была ему супругой. А ему нужна была преданная и чистая душою — та единственная, которая и умирая помнила о нем, и на небесах бы вечно за него молилась. Наследник чувствовал себя Иосифом Прекрасным, брошенным и ненайденным.

Вышло само собою, что одна из фрейлин — Катерина Ивановна Нелидова — все более обращала на себя взоры великого князя и постепенно стала для него тем, о ком он мечтал.

Она считала, что хранить цесаревича определил ей господь. Когда Мария Феодоровна жаловалась государыне на то, что взоры и речи Павла Петровича теперь обращены только на Нелидову и только к Нелидовой, венценосная свекровь, обняв за плечи, подвела ее к зеркалу: Катерина Ивановна и впрямь не была прекрасна лицом, имея картофелеподобный нос, широкие губы и привычку морщить лоб.

Она искупала недостаток прелестей — грацией легких движений. Но Нелидова владела именно душой Павла Петровича и, кажется, сохранила до старости девический стыд "Разве я искала в Вас для себя мужчину? Клянусь вам, с тех пор, как я к вам привязана, мне все кажется, что вы моя сестра". И чем более становилась необходима Катерина Ивановна великому князю, тем выше поднимались все ее протеже.

Нелидова уже не просила о своей родне — Павел Петрович сам помнил ее смоленских родственников. В Гатчине Большой проспект упирался в коннетабль. Так называлась колонна на площади, где совершали развод караула: В двадцать четыре года он возвысился на немыслимую ступень жизни. Не могу вам описать, сколько нас любит Его Императорское высочество! Вам известна моя рана на ноге… сделали мне операцию, разрезав больное место вдоль. И теперь мне невозможно никуда выходить… Чрез шесть недель, меня уверяют, что я буду здоров… Его Императорское высочество чрез день сам меня всегда навещает, и каждый день два раза присылает справляться о моем здоровье….

Итак, свидетельствуя мое глубочайшее высокопочитание и преданность пребуду ваш, милостивый государь батюшка! Когда великий князь верил кому, то бывал щедр: В подчинении у него было без малого две тысячи человек. Само присутствие Катерины Ивановны при дворе цесаревича возвышало ее родню.

Натурально, Катерину Ивановну ненавидели все, кто не мог преступить магической черты, очерченной ею вкруг души цесаревича, и, разумеется, мечтою их было удаление Нелидовой. При дворах всегда складываются партии.

Первенствуют достигшие самых уязвимых частей повелителя; вокруг них собираются люди, не имеющие прямого доступа, например, к горлу своего благодетеля, каковой возможностью пользуются цырюльники. Цырюлники, камердинеры, наложницы — все они редко сами берут политическую ролю. Но, как суфлеры, не видные миру, они творят спектакль снизу; на них устремлены взоры трагических актеров в минуту отчаяния. Еще после взятия Анапы ко двору привезли среди прочих диковин мальчишку-турчонка. Он не умер от страха и холодов, а был именован Иваном Кутайсовым и определен к Павлу Петровичу камердинером.

Великий князь верил его усердию, однако турок — турок и есть: Но вот люди дальновидные начали выхвалять цесаревичу его камердинера, и тот стал незаменим, сделавшись ушами и глазами Павла Петровича. Французская зараза в любое утро готовилась объявиться в Гатчину.

Посему, когда цесаревич обнаружил в собственном войске четырех офицеров в мундирах короче положенного, всех их подполковнику Боратынскому велено было отправить под арест, как вольнодумцев и, может быть, якобинцев. Ибо революции начинаются с примерки незаконных мундиров. Но французская вольность не была страшнейшее зло.

Поедать туда Боратынского с пехотой и Аракчеева с артиллерией — шум утишился б в два дни. Страшнее царица-мать — избавительница народов, российская Минерва. Что она хочет посадить его старшего сына и своего внука Александра вместо него на трон — это он предчувствовал.

Не знал только наверное: Когда цесаревич волновался, он не начинал первым есть. Летом, в Павловском и Гатчине, ему дышалось легче. Зимой, когда он переезжал в столицу, он чувствовал себя перед входом в ловушку: Преданные люди сосчитывались на пальцах. Шпионы рыскали по комнатам.

Прикажите у себя поближе смотреть, нет ли или не будет ли из городу подосланных ково, как у вас, так и в Гатчине, о чем и напишите как к Штейнверу, так и Борху. Великий князь терпеть не мог несообразностей. Он знал наперечет всех своих офицеров и по зимам, в Петербурге, мысленно присутствовал на вахт-парадах у гатчинского коннетабля на баталионных учениях. Ежедневно от отсылал цесаревичу рапорты:.

Швед явился с аттестатами о принятии в команду наследника. Аудитора надо направить для производства следствия над конной артиллерии извозчиком. Подполковник Аракчеев увольняется по собственным нуждам на три месяца и о том просит изволения. На подполковника Пузыревского жалоба майора Герценберга. Из Софийского полка уволенный музыкант явился с прошением о принятии в баталион его высочества. Гренадер желает жениться на крестьянской девке…. Павел Петрович вставал в пять по полуночи.

При свечах читал рапорт своего главнокомандующего. Не терпел, чтоб было лишнее, но выходил из себя, когда узнавал стороной то, о чем не сообщено. Уши и глаза Павла Петровича — турок Иван Кутайсов сглазил Катерину Ивановну в феврале, и Павлу Петровичу стало ясно, что государыня расставила с ее помощью вокруг Гатчины и Павловского своих шпионов.

Великий князь переходил к бешенству быстро. Он не пожелал более видеть Нелидову, а следом за нею в конце марта прогнал от себя и своего главнокомандующего.

Остальных братьев опала не успела коснуться: Мартовское солнце топило черный снег на дорогах. Аврам уезжал из Гатчины в Петербург.

Было ему нехорошо — сие несомненно. Ему оставалось жить ровно четырнадцать лет, которые требовалось заново наполнять целью и отчетливостью. Где то и другое взять — он вряд ли знал. А мы знаем, что пройдет семь с малым месяцев, снова все переменится; знаем даже, что именно произойдет с Аврамом чрез семь с малым месяцев. Заполнить сей пробел возможно лишь глубокомысленными предположениями что-нибудь вроде: Однако предположений будет еще предостаточно на сих страницах, и посему, любезный читатель, знакомьтесь пока с былью.

Грушенька вдовела третий год. Муж ее геройски сражался под Очаковым, за ранами вышел из службы раньше срока и умер на ее руках.

Детей Грушеньке бог не дал, и она, несмотря на свои двадцать пять лет, была стройна и прекрасна. Однажды, незадолго до Успеньева дня, она отправилась, как и ранее, продавать цветы.

Утро было прохладное, цветы облиты росою. Когда она поворотила на мост у столпа, навстречу появился молодой офицер. Глаза его, кроткие и насмешливые, смотрели на Грушеньку ласково и лукаво. Но нам не дело стоять на мосту в виду всех прохожих. Нас заметят, могут подумать негожее, а потом разнесут везде. Сегодня она надела его любимое вишневое платье. Свечи укрепила справа, как он любит. Посередине стола поставила пирог.

Звякнул колокольчик у дверей. Я принес нерадостное известие, милая Грушенька. Обстоятельства принуждают меня ехать отсюда. Я ведь пирог испекла. Ты сегодня странно шутишь. Мои вещи уложены, лошади запряжены. Но я всегда буду хранить в душе твой милый образ… Помни и ты меня… Возьми мой портрет… Вот он… Видишь?..

Грушенька вскочила, выбежала в сени, про себя сказала сердитое слово, хлопнула входной дверью, вернулась назад. Она не успела обнять его крепко, как хотела, даже в глаза не заглянула вновь: Потом, когда я вернусь, ты испечешь новый. Бесшумно соскользнул он со ступеней крыльца, и когда Грушенька выбежала ему вслед, только услышала за калиткой быстрые шаги. Она вернулась в горницу, тяжело дыша. Грушенька вертела ее между пальцев бессмысленно. И чтобы выплеснуть сию злую силу, она с размаху бросила табакерку прочь.

Табакерка попала в печь, задняя стенка ее отскочила, и по полу гулко и дробно покатились настоящие червонцы. Грушенька смотрела на них. Последний червонец, покружившись, лег возле ножки стола как бы в ожидании, что его поднимут. Грушенька медленно встала, подошла к двери, закрыла засов, вернулась, взяла подсвечник ангелы держат по свече — тоже подарок, но еще барона , приподняла скатерть, осветила: Она снова поставила подсвечник.

Слезы катились по щекам. Облокотилась руками на стол и обняла ладошками мокрые щеки. Я недавно приехал из Гатчины, в коей Абрам Андреевич оставил по себе лестный аттестат.

Каждый офицер, каждый солдат, житель, от мала до велика, с восхищением произносит имя его. Я привез к нему от всех подчиненных его и неподчиненных сердечнейшие поклоны; и самые начальствующие все преисполнены к нему почтением и любовию, как то: Что ж касается до меня, я надеюсь, вы уверены, что я в чувствованиях моих ко всей фамилии вашей непременен и навсегда пребуду таков… ваш милостивого государя покорнейший слуга Иван Черкасов.

По сравнению с Гатчиной Адмиралтейская коллегия, куда попал Аврам, была местом обиталища блаженных душ. Все здесь двигалось с неспешностью, даже мухи летали неразворотливо и в полусне "Я в счетной экспедиции, в месте довольно спокойном. Мундир я ношу по желанию: Но уже лето прошло; уже Мария Феодоровна принесла Павлу Петровичу третьего сына первые два, Александр и Константин, были к той поре отроками , а России еще одного великого князя — Николая; уже государыня Екатерина предлагала Марии Феодоровне подписать бумагу, отрешающую от будущего престола Павла Петровича в пользу старшего отрока Александра.

Уже осень настала, пришел октябрь, рощи отряхали последние листы, а невидимая десница Провидения была подъята, чтоб произвесть неслыханные события. К осени Павел Петрович соскучился и стал приглашать Нелидову снова к своему двору. В Смольном, в покоях, отведенных ей начальницей Воспитательного общества благородных девиц мадам Делафон, Нелидова ограждала себя от своего дорогого друга. Говорят, как скоро Павел Петрович прискакал во дворец это было еще днем, и еще жизнь в государыне теплилась , князь Безбородко успел удалиться с ним в отдельную комнату и показать то самое завещание, и бумага была испепелена.

Наутро невыспавшаяся столица наблюдала нового императора. Все смешалось в городе Петрограде. Кто был ничем, гот стал всем. Кто был всем, тому надлежало отбыть с фельдъегерем. Немыслимое движение сделалось на российских дорогах. Из отпусков скакали в Петербург, из Петербурга скакали в пожизненный отпуск — забиться в имение, жить среди мужиков. На станциях те, кто несся в Петербург, спрашивали у тех, кои летели из Петербурга: Вести были одна каверзнее другой.

Говорили, что гвардии боле нет, что гатчинцы заняли приступом дворец, что все дома и заборы велено перекрашивать под шлагбаумы; что французский язык запрещен по причине скрытой в нем якобинской заразы, а тех, кто на нем говорит, отправляют на гауптвахту; что изданы артикулы о длине фраков, панталон и жилетов, что нет, артикулов нет, просто панталоны, жилеты и фраки изустно запрещены, и, кто в них ходит, того в сутки высылают из столицы; что введены новые мундиры ниже колен и букли как при Петре Феодоровиче; что запрещены все собрания и, если кто у кого соберется больше грех, в том видят сговор; что старший Архаров теперь в большой чести — полицеймейстер, ловит заговорщиков и сам их допрашивает; что в Петербурге встают по барабану в пять по полуночи и, кто не встал, того водят по городу в чем застали и в шлафроке водят!

Гатчинское войско вступило в Петербург и выстроилось на Дворцовой площади. Государь император оглядел своих любимцев и, сверкнув очами, молвил: И в награду за оную вы поступаете все в гвардию, а господа офицеры чин в чин". Мечта Павла Петровича совершалась въяве: Он призвал к себе Архарова.

Ястребиные глаза Архарова выражали готовность напасть, смять, истребить. Павел высказал неудовольствие круглыми шляпами, отложными воротниками, сапогами с отворотами, фраками, панталонами, жилетами и еще кое-чем по мелочи. Слуга царю, петербургский генерал-губернатор не стал медлить. К полудню 8-го ноября весь Петербург переодевался, портные заламывали за спешную работу немыслимые деньги, втоптанные в ноябрьский снег шляпы и оборванные фалды стали боевыми трофеями бравых будочников.

В суматохе первых дней творения Павел торопился так, как его прадед не торопился, сбривая бороды и раздирая боярские кафтаны. Обесчещенная старая гвардия глухо роптала. В три дни гвардейцев переодели в гатчинские темно-зеленые мундиры, обругали ракальями и причесали по-прусски: Павел пил свою свободу то крупными, то мелкими глотками, и с каждым глотком менялись адреса бывших любимцев и прежних опальных. Государь продиктовал запрещенные слова и те, что предписывались взамен оных. Вахт-парады были перенесены от гатчинского коннетабля на Дворцовую площадь.

Все надо было начинать заново. Как Петр Великий начинал. Но великий прадед был варвар, пил квас и пел бранные песни. Новая Россия должна была быть изящнее и изысканнее Франции, точнее и порядочнее Пруссии.

Нелидову он не забывал и в первое же утро царствования, просматривая списки, вычеркивая одних, вписывая других, сделал Андрея Нелидова, брата Катерины Ивановны, полным майором с назначением быть адъютантом при его величестве. Но Нелидова из Смольного не вернулась. Ноября 9-го Нелидов был повышен до подполковников. Имею честь поздравить вас с нашим милостивым императором, которого вступлением первое дело было изливать неисчетные всем милости. Меня вспомнил государь на четвертый день вступления.

Я взят к нему в адъютанты с чином полковника. Вчерашний день ввечеру я поздравлен, а севодни уже и вступил в должность. Накануне дня великомученицы Екатерины, ноября го Павел послал в Смольный нарочных для вручения Нелидовой подарка. Через неделю государь сам посетил Смольный вместе с Марией Феодоровной и цесаревичем Александром Павловичем. Госпожа Делафон, вероятно, улыбалась, Катерина Ивановна была сдержанна. Декабря 1-го Алексашинька Боратынский, вчерашний кадет, был взят в свиту к государю и сделан квартирмейстером.

Декабря 5-го подполковнику Андрею Нелидову пожалована тысяча душ, и две тысячи душ в некой Вяжле — Авраму и Богдану Боратынским. Декабря го две тысячи душ Павел пожаловал в Смоленской губернии матушке Катерины Ивановны. Твердость Нелидовой была поколеблена. Она благодарила почти доверительно. В первый день нового года подполковник Андрей Нелидов был произведен в полковники, полковник Аврам Боратынский — в генерал-майоры. В Зимнем дворце для Катерины Ивановны отвели особые покои.

Вздохнув, она оставила Смольный и вернулась к Павлу. Среди прочего по гвардии и армии ввели новый устав, составленный по прусскому образцу. Надо было учить уставу войска, разбросанные по губерниям. Учителей государь выбирал из бывших гатчинцев. Ехать вам в Киев и Тульчин осмотреть, все ли в порядке по предписаниям моим делается и все ли исполняется, нет ли злоупотреблений, равномерно привести часть Суворова в мирной обряд и распорядок.

Граф Рымникский, фельдмаршал Суворов, в походах спал на соломе и ел сухари. Вставал в четыре утра, обедал в восемь-девять, тоже утра. Взял Измаил и Варшаву. От государыни он получил предписание готовиться к походу на якобинцев. О новых гатчинских правилах в армии фельдмаршал высказывался дерзостно. Павел не верил ему и посему послал в Тульчин, где тог стоял со своей дивизией, Аврама, видимо, наказав ему обнаружить непорядки во что бы то ни стало.

Сначала петербургский генерал явился в Киев. Казалось, он приехал не столько осматривать полки, сколько учить их новому уставу, и он делал сие с чрезвычайным усердием, с неимоверным терпением, как будто обязанный наравне с их начальниками отвечать за их исправность. Он охотно разговаривал о своем государе и благодетеле, уверяя всех в известной ему доброте его сердца, стараясь всех успокоить на счет ужасов его гнева и чуть-чуть было не заставил полюбить его".

Когда генерал-майор явился в Тульчин, Суворова там не оказалось: Они говорили два часа. Потом петербургский генерал вышел на крыльцо. К нему подскочил адъютант. А Аврам, едва вернулся из Тульчина, тотчас отправился с секретным поручением в Шлиссельбург, и го февраля снова был в дороге. Среди выпущенных была и Марья Андреевна Боратынская, по-домашнему Машурок, старшая из сестриц. Аврам успел, видимо, по возвращении из Шлиссельбурга, проводить своего Машурочка — она уезжала по последнему зимнему пути к батюшке до осени.

Но число Боратынских в Петербурге не уменьшилось — из Англии прибыл сухим путем обветренный Богдан тотчас государь сделал его полковником [Капитан 1-го ранга. Павел, как его великий прадед, признавал одну личную выслугу. Снова судьба свела Аврама с гренадерами. Только в сравнении с двумя сотнями пьяниц, коими он командовал под Фридрихсгамом восемь лет назад, теперь под его началом было без малого четыре тысячи человек, хорошо отрепетированных майором Эртелем присланным государем в полк еще в ноябре.

Жил Аврам теперь в Офицерской улице, в доме хорошем и просторном. Двадцать человек одной прислуги. Но тороплива царская служба, и, едва принял полк, надо снова мчаться — теперь в Ригу, куда звал его еще майский государев приказ "Господин генерал-майор и генерал-адъютант Баратынской. С получением сего отправьтесь немедленно для учинения инспекторского смотру над всеми пехотными полками Лифляндской дивизии и обо всем, что вами найдено будет, доносите прямо мне.

Я уже от нее бегаю. Сделай дружбу, пищи к ней, она тебя сердечно любит". Ответ не замедлит явиться: Аврам едет в Лифляндию с мечтой в душе. Августа 2-го, после обеда, государь прогуливался в Павловском.

Внезапно раздались звуки барабана и конский топот. Полки строились в боевые порядки, опаздывавшие торопились, сталкивались, падали. Однако ни бунта, ни измены не случилось. Просто в конно-гвардейских казармах заиграли для пробы в трубу. В соседних казармах трубу услышали, и кто-то, самый сметливый, крикнул: Близстоящие не поверили, но кто был далее, на ложь поддался. Через минуту все павловское военное население летело ко дворцу.

Государь объявил исполнительным офицерам высочайшее удовольствие. Оное было напечатано в "Санктпетербургских ведомостях": Мария Феодоровна сетовала супругу: Снова, во время прогулки государя, все вокруг помчалось и поскакало.

Двух офицеров ранили, потерпели и нижние чины. Кто сказал, что будет тревога, не доискались. Разуверениям командиров солдаты не поверили. Затем в самом деле затрубили в рожок, и уже переполошенные офицеры должны были удивляться прозорливости солдат и скакать за ними вслед. Павел велел накануне всем почталионам выдать немецкие рожки, чтобы те оповещали о своем прибытии; приказ до полков довести не успели, а тем временем один из почталионов экстренно прибыл в Павловское из Петербурга и стал о том трубить.

После сего государь повелел жителям Павловского: В это самое время, вдоволь проездившись по Лифляндии, Аврам скакал в Павловское для отчета о произведенном смотре.

Должно быть, прямо с дороги предстал он перед Павлом. Лейб-гренадеры привыкли к старому своему командиру — Берхману, и новый, молодой, Боратынский, удручил уже тем, что происходил из гатчинского войска.

Новый командир не кричал громовым голосом и не ругался по-матерну, но гренадеры ворчали. Они только теперь поняли, что три зимних месяца, когда майор Эртель гонял их по Царицыну лугу, обучая прусской выправке, дело не временное. Двенадцать офицеров подали прошения об отставке. Их уволили теми же чинами без права ношения мундира. Несмотря на острастку, еще пятеро вышли из полка.

За лейб-гренадерами надлежал особливый присмотр — шефом их был сам государь. Осенью начались первые за императорство Павла сухопутные маневры в Гатчине. Каждый день шли дожди, утром солдаты натягивали невысохшую одежду.

Пудра с буклей осыпалась у офицеров, и намокшая мука комьями падала на щеки и плечи солдат. Деньги не держали в казармах, но брали с собой: Нескольких рядовых в одночасье выслали в Томский гарнизон, о чем в семьях их узнали лишь ввечеру, когда несчастные уже были на пути в Сибирь.

С Александриной Черепановой за делами Аврам виделся, наверное, лишь мельком. Он был занят, занят, занят; он отложил мечту о счастье на окончание маневров. За маневры Авраму был даден собственный дом в Петербурге. Разумеется, места здесь хватало на всех братьев и сестер, да без них Аврам себя и не мыслил: Он стоит нам со всей поправкой тысяч до 5-ти. Но уже будет господской дом и свой собственный уголок".

Началась вторая зима нового царствования. У Марии Феодоровны приближались новые роды. Катерина Ивановна пребывала неотлучно при государе. Турок Иван все чаще слышал ласковые речи первых придворных. Отношения государя с Марией Феодоровной ухудшались. Я вам сообщаю новость. Я, я, я женюсь; и очень скоро уж сосватал, и по рукам ударили. Однако ж, я еще не сказал, кто такова?

В исходе генваря брак наш совершится. Итак, судьба его совершилась. У него были отец, братья, сестры, генеральский чин, дом, деревни, поля, крестьяне. Он был тридцати лет, и ему не хватало счастия. Перед венчанием несколько дней подряд государь присутствовал на разводных учениях лейб-гренадер. Боратынский не ударил в грязь лицом, и в приказе было объявлено: Невестам в комнате ее величества изволили прикалывать бриллианты великие княгини и великие княжны. После венчания новобрачные были в спектакле придворного театра".

В й день генваря свершилась судьба моя. Пред престолом самого бога я клялся вечно соблюсти мой обет — я его не нарушу.

Она всем нам друг и будет вечно. Еще зима долга; вы возвратиться назад можете. Еще счастие мое несовершенно, когда дражайший родитель наш не будет оного свидетелем.

При сем и я вам, милостивый государь батюшка, свидетельствую мое всенижайшее высокопочитание; рекомендую себя заочно вашей милости и остаюсь навек третья дочь ваша. Аврам всегда мечтал о тихой нравственной жизни, о нежной подруге, и теперь ему недоставало только гнева государя да высылки из столицы; судьба расставляла флажки на карте его бытия, чтобы через 20—30 лет не тратить времени на обдумывание маршрутов старшего из Аврамовых сыновей, а между прочими заботами определять его в те места и те положения, кои уже размечены на сей карге.

Полковая служба в нижних чинах, квартира близ Фонтанки в Семеновских ротах, унылый плен в Кюменской бухте против Роченсальмского маяка, визит в дом к Суворову, сама женитьба, скорая и внезапно решенная, сама жена, подруга нежная, чей образ Аврам не будет уметь оформить в нежном и благодарном слове, но это и не его дело, потому что слова Аврама были черновиком, обработанным твердой рукою его старшего сына.

Но она не всевластна над словом и душой и вынуждена итти на уступки, дав выговориться кому-то из них без всяких симметрий и отражений. Правда, и тут она все старается о соблюдении буквальных, словесных совпадений, выплескивая из нас, по меньшей мере, одинаковые междометия в одинаковых ситуациях и порой с облегчением видя, как мы, кажется, вполне вживаемся в ее предначертания.

И вот судьбе уже мнится, что Александрина Черепанова избрана Аврамом как прототип Настасьи Энгельгардт для первого Аврамова сына — Евгения, и, едва обработав образ Александрины в душе Аврама, она откладывает свой труд до иных времен, чтобы при появлении перед лицом Евгения милой Настеньки докончить свою работу. И вот она уже знает, что и Евгений, едва женившись, тотчас чужую песню скажет и как свою ее произнесет: Ты знаешь, что мое сердце всегда рвалось к тихой и нравственной жизни… и очень рад, что променял беспокойные сны страстей на тихий сон тихого счастья".

Но то будет почти через тридцать лет. А ныне — у Аврама еще нет того, с чего начнут его дети; степи, неба, дома, сада, неги пространств и широты земной пред взором. Сие не за горами, и он счастлив. Семейная жизнь отвращает и достойнейших от царской службы. В феврале, потом в марте государь гневался на лейб-гренадер: Аврам получил несколько выговоров.

Непогода сия была, впрочем, только искушение. Боратынские не теряли силу. Илья, вызванный из Англии, сделан был флигель-адъютантом; Петр получил полковничий чин капитан 1-го ранга ; Богдану обещана была под команду эскадра; младшую Катиньку устроили в петербургский пансион.

Жили все вместе — в дареном и обустроенном петербургском доме "Потому можете себе представить, сколько много весело время проводим; словом, мы счастливы… Чудом почитаем, что, будучи все разных служб, и судьба нас не разлучает! Императрица Мария Феодоровна после январских родов была слаба. Катерина Ивановна находилась при ней почти неотлучно.

С некоторых пор они весьма сблизились, и дружба сия стала началом сокрушения Нелидовой. В мае государь надумал проездиться по России.

В Москве ему показали томную девицу Лопухину, любящую его давно и нежно. Накануне отъезда в Казань дело было слажено, и ее батюшка, Петр Васильевич, стал готовиться к переезду в северную столицу для получения важного места. Московский народ любит меня гораздо более, чем петербургский; мне кажется, что там теперь гораздо более боятся, чем любят". Верно, чулок в руках Ивана замер над ногой императора, и голос задрожал: Из Казани в Павловское государь вернулся 8-го июня.

В его обращении с Нелидовой появилась принужденность; при виде Марии Феодоровны закипало глухое раздражение. Он не смел еще ослушаться Катерину Ивановну, но дальновидные люди предчувствовали перемены. Июня го Аврам был произведен в генерал-лейтенанты. Государь еще раздавал чины нелидовским любимцам, но то было одно следование привычке, а не зов сердца.

В сердце зрела гроза. Гроза разразилась утром го июля. Великий князь сначала отклонил это поручение, старался выставить его неприличие и заступиться за свою мать, но государь, вне себя, крикнул: Его Величество прошел к императрице, обошелся с ней грубо, и говорят, что если бы великий князь не подоспел и не защитил бы своим телом мать, то неизвестно, какие последствия могла иметь эта сцена.

Несомненно то, что император запер жену на ключ и что она в течение трех часов не могла ни с кем сноситься. Она указала ему на несправедливость его поведения с столь добродетельной женой и столь достойной императрицей и стала даже утверждать, что знать и народ обожают императрицу… далее она стала предостерегать государя, что на него самого смотрят как на тирана, что он становится посмешищем в глазах тех, кто не умирает от страха, и, наконец, назвала его палачом. Удивление императора, который до тех пор слушал ее хладнокровно, превратилось в гнев: Нелидова отправилась в Петербург.

Обгоняя ее, промчался курьер, и когда наутро она приехала к любимой подруге Наталье Александровне Буксгевден, то узнала, что супруг любимой подруги отставлен от дел петербургского генерал-губернатора. Павел начинал царствовать сначала. Лишь явился в Петербург Лопухин с семейством, был уволен Куракин, задушевный друг Кагерины Ивановны, а Лопухин назначен на его генерал-прокурорское место.

Как когда-то искоренялся дух потемкинский, так теперь уничтожались следы нелидовского торжества. Августа го госпожу Буксгевден за неосторожное словцо повелено было выслать из Петербурга.

Сентября 5-го Буксгевдены выезжали в Эстляндию, в замок Лоде, который когда-то государь пожаловал бывшему петербургскому генерал-губернатору. Катерина Ивановна отправлялась вместе с ними. Сентября го двор переехал в Петербург. Был дан бал при дворе, и юная дочь Лопухина, блистая взорами, явилась на первом своем придворном ужине.

Михайловский замок стоял еще в лесах, государь торопил строительство, желая перебраться туда по весне. Уже сделали самое главное: Дому твоему подобаетъ Святыня Господня въ долготу дней и сколько здесь литер, столько лет он, государь, и прожил: Аврама в ту пору уже не было в Петербурге. Он торопился выехать до распутицы. Когда же почтеннейший вельможа, возвысившись душой от любезного слова, отправился к государю благодарить за ласку, Павел пришел в гнев и велел Аврама уволить.

Аврам не бывал здесь семь лет. Братьев Аврамовых Павел не тронул. Не поздоровилось только младшенькому — квартирмейстер Александр Боратынский был прогнан вскоре после Аврама. Блажен, кто находит подругу — тогда удались он домой: Все та же церковь. Крест подле нее в память Авдотьи Матвеевны.

Винокуренное хозяйство Андрея Васильевича. Что делать русской осенью в этой глуши лучшей воспитаннице мадам Делафон и любимой фрейлине Марии Феодоровны? А что делать в деревне генералу, привыкшему смотреть за тысячами человек, вставать в четыре утра, чтобы весь день кипеть в царской службе, и в свои тридцать лет брошенного в неведомую жизнь?

Одна жизнь кончена, новая не настала. В Голощапове он был не хозяином, а сыном хозяина, и сама атмосфера вливала, верно, какую-то отраву не только в сердце, но в кости.

Быть может, мы преувеличиваем, а то и вовсе ошибаемся, однако он ничего не делал, а что может быть хуже ничегонеделания для человека, привыкшего быть занятым четырнадцать часов в сутки? Это у беспечных итальянцев ничегонеделанье названо праздничным словечком far niente. Вероятно, в их солнечном климате и можно отдаваться детски преглупому и пресчастливому рассеянью, не останавливаясь долго на одной мысли.

Но не у нас, не при российских осенних непогодах перепрыгивать мыслям друг через друга. В нашем климате мысль является в одиночестве, зато, даром что она единственная, тяжка и давит своей непомерной величиной душу. Что делать человеку, выброшенному из привычной колеи и застигнутому врасплох такой мыслию? В какой звук излить заботу ума? Какой нужен бокал, дабы утопить в нем ее?

Где граница здесь и там? Но только из сих высей виден душе страшный в своих точных границах очерк мира; полные эпохи бытия разметаны по его пространству. Что было, что есть, что будет — все открывается умственному взору. Открывается, что было время, когда первородный грех наш не был еще свершен и не было тьмы, а был только свет. И душа человека простиралась по всему телу его, согревая его сим теплым свечением, и не надобно было одежд.

Но после греха, в коем зачат был Каин-братоубийца, душа не могла более пребывать там, где творится блуд, и уединилась в голове, ибо голова удалена от прочего тела и отсечена от него шеей. И настала смена мрака и света в жизни человеческой. Господь, поселив несчастных прародителей на голой земле, умудрил их спастись от непогод и ночных холодов одеждою, а поверх поставить древесное укрытие — дом. И тело с той поры пребывает во мраке двойственных одеяний: И настало царствие мрака для человека, ибо, стремясь вырваться из своих одежд, он, обнажаясь, не может совершить ничего иного, кроме блуда; желает водою отмыть греховное тело, но тщетно, ибо душа не может вернуться из головы обратно столь же быстроходно, как вышла.

Но вот открываются грядущие года: Всю широту земную покроет свечный свет, и ночь будет ярка и тепла, как день. И во угождение свое сделает человек так, дабы все кругом совершалось само: И добьется он своего: И станет исчезать человек, не оставляя потомства. И увянут ветры в остановленном им воздухе. И не даст бог дожить нам до сих грядущих годов и да не выпьет из нас мысль об этих годах охоту жить. Ее письма приходили в Голощапово вместе с газетой и как газета.

Из них Боратынские узнавали, что перемен в Петербурге не предвидится. Не знаем, что именно произошло. Но непоместительна стала земля для них, и, навеки рассорившись с голощаповской родней, выключая сестер, Аврам погрузил в феврале скарб на подводы, забрал жену и был гаков. Милая Александрина… Ты пишешь мне об отъезде в Тамбов — я очень этим огорчена. Дай бог, чтобы твое путешествие прошло удачно — дороги у нас очень плохи; надобно быть весьма осторожной… Вы покидаете Голощапово — ужели без сожаления?

Я так к нему привыкла, что кажется, будто сама знаю все те места, где вы побывали…. Ну что ж, Александрит, стало быть, ты теперь в Тамбове, и еще более отдалена от своих друзей — путешествие за тысячу верст не ужаснуло тебя; я же не могу выразить той тревоги, которую испытала за тебя…. Первое, что поразило здесь, были земля и небо. Небо оказалось невероятно широким, бездонным и прозрачным, земля — черной, как ночь, и сочной, как масло.

Из Тамбова до Кирсанова идет дорога длиною в день пути. Из Кирсанова до Вяжли тоже идет дорога. Обе становятся непроезжи после дождя.

Но дождями здешние небеса не обильны, и перевозке в Вяжлю дома, купленного Аврамом в Тамбове или в Кирсанове, стихия, должно быть, не мешала. Вяжлей здесь называлось многое. Вяжля — это речка, узкая, в десять сажен, и извилистая. Вяжля — это общее название нескольких сел, разбросанных в трех-пяти верстах одно от другого по берегу речки Вяжли.

Вяжля — это самое большое из вяжлинских сел, где Покровская церковь. Вяжля — это степь, от одного взгляда на которую меркнут все виданные доселе пространства: Вяжля — это край Тамбовской губернии; дальше начинается Саратовская.

То было лучшее место, и там был положен первый камень будущего дома. Но там ли был построен дом в м году? Как бы можно было облегченно вздохнуть, сказав: Внутри дом разделялся широким коридором. Центром была столовая, большая, просторная, с двумя дверьми, одна из которых вела в гостиную, другая в коридор. В столовой — широкое тройное окно. Можно было бы дальше рассказать о том, как в детской каждый год прибавлялось по кроватке, так что через несколько лет уже пришлось отводить еще одну комнату для детей.

Можно было бы рассказать, как Аврам, прибывши в свое поместье, стал облагораживать марский лес. Как в саду были проложены замысловатые дорожки. Как на берегу речки Вяжли были сделаны пруды каскадом: Как воздвиглись мостики с ажурными перилами.

Как, наконец, недалеко от дома был поставлен таинственный грот — "каменное здание, построенное среди леса, оригинальной своей архитектурой напоминавшее старинный полуготический замок, с высокими башенками по бокам центрального фасада, с крытыми галереями и переходами из одной части в другую… Все здание было из красного кирпича, нижний этаж центрального фасада сложен из больших неотесанных серых камней.

В центре располагалась большая квадратная зала; стены и потолок, соединяясь в одной точке, откуда спускалась люстра, образовывали свод". Грот и дом соединялись потаенным ходом…. Но так сказать пока нельзя, ибо, хотя камень в Маре был положен в м году, скорее всего только в м действительно там началось строительство дома — после того, как Аврам решил: Я уже купил дом и перевожу в Мару, а в Вяжле все оставляю…". Посему не будем пока возвращаться в Мару. Там пока только лес да овраг.

Боратынские живут за пять верст оттуда — в Вяжле, там, где Покровская церковь. Получив разрешение государя, она стала безвыездно жить в Смольном. Время от времени Боратынские получали от нее недлинные письма: Катерина Ивановна нежно любила их обоих "Черепаха всегда будет иметь свои права в моем сердце". В Петербург возвращались новопрощенные, из Петербурга разлетались новоопальные. Катерина Ивановна не вступала в сношения с государем, до Аврама дело не доходило, и он по-прежнему жил в царстве забвения.

Государь уже редко проходил в церковь чрез наружные комнаты. Строгость полиции была удвоена, и проходившие чрез площадь мимо дворца, кто бы ни были, и в дождь и в зимнюю вьюгу, должны были снимать с головы шляпы и шапки".

С июня прошлого года Александра Федоровна была брюхата сыном, и го февраля он родился. Его назвали Евгением, что означает благородный: Вы не можете вообразить, дорогая Александрина, невыразимой радости, которую принесло прелестное письмо дорогого Абрама Андреича, благую и счастливую весть он нам сообщил.

Я поздравляю от всего сердца трогательную маленькую маму с новорожденным…. Из всего того, что мы знаем о рождении первенца у Боратынских, письмо Catiche- младшей сестры Lise Мордвиновой — несомненное, современное событию подтверждение этого факта.

Есть, правда, другое подтверждение, и тоже от 8-го марта, изумляющее своим противоречием первому: Отец Ларион вписал в графу рожденных 7-го марта и крещенных 8-го помимо благородного Евгения и двух вяжлинских мужиков: Что Аврам стал у отца Лариона князем — не странно, ибо кому, как не князю, государь мог дать всю Вяжлю в услужение? Но вот то, что предыдущая пред тем запись была сделана месяц назад — 8-го февраля — и что там тоже отмечен не один младенец, а двое разом — любопытнее.

Да и далее, на той же странице метрической книги, рожденных 1-го апреля и крещенных 9-го — тоже трое. Всякое случается в жизни. Бывает так, что не рождаются — не рождаются дети во всей округе, а потом — один за другим: Вернее то, что крещены были младенцы Василий, Ефрем и Евгений в один день, а родились в разные.

Что же касается именин последнего, так по святцам и на е февраля и на 7-е марта выходит Евгений. Наш Евгений всегда праздновал именины 7-го. Но до тех пор, пока он не вышел из пределов мирного семейного круга, Евгением его никто не называл. Дома он был — Буба, Бубуша, Бубинька.

Так его именовали родители. В середине марта в Вяжлю привезли весть: Аврам, наверное, велел отцу Лариону служить панихиду. Павла задушили в ночь с го на е марта. Не было при нем ни Боратынского, ни Аракчеева. Последний, как и Аврам, тоже изгнанный, уже торопился на помощь, но, говорят, был задержан у заставы по приказу петербургского генерал-губернатора Палена, главного заговорщика.

Кончина Павла и восшествие его старшего сына Александра вернули дворянскому сословию цену чести и независимость языка. Кто бы мог подумать, что люди, много лет пред тем сплетавшие только извилистую лесть, умеют говорить такие живительные речи?

Свет просвещения струился по Невскому проспекту, Охотному ряду и обеим Моховым. Молва — вот единственная газета, которая была в дикие времена первых лет единодержавия Петра Великого.

Молва да потом "Санктпетербургские ведомости", которых никто не читал. Теперь, кроме санктпетербургских, есть еще московские ведомости. Там вы можете прочитать приказы по гвардии и армии, списки въезжающих в столицы, кое-какие замечательные объявления. Теперь вольнее всякий дышит. Государь молод, ему нет тридцати. Он внук Екатерины Великой, он оправдает прямое свое предназначение, ничему полезному не помешает, ничего вредного не позволит.

Будет, будет от этого царя толк! Можно запросто поехать за границу. Можно выписать французский журнал. В "Вестнике Европы" вы прочитаете о событиях, происходящих где-нибудь в Лондоне или Мадрите. Говорят, будут изданы новые законы. Нет больше ни тайной экспедиции, ни полуграмотных фаворитов. Больше не ссылают в Сибирь, не заточают в крепость, не ругают по-матерну. Раз в тридцать-сорок лет в России случается смута. Видно, самим богом так положено, чтоб каждое поколение могло испробовать прочность своих голосовых связок.

Впрочем, за чрезмерную звонкость голоса иным приходится расплачиваться впоследствии — на следствии. Но это лишь тогда, когда они забывают, что всякая вольная речь должна кончаться строкой: По счастью, следствия, равно как кулачные расправы и пороховые смуты, если судить по санктпетербургским или московским ведомостям, бывают только в иных землях.

Там, однако, и не то совершается. Там раскалывают королям головы, как орехи; там устраивают парламенты и пылкие ораторы велеречествуют на кафедрах. Почитайте о том в Путешествии г. Карамзина — слава богу, не запретный плод, который год продается. Впрочем, Европа нам не чета. У них вообще вольница, сиречь — сумесица. Чуть что, и какой-нибудь поручик становится императором.

Скажут, что случай с Бонапартом — исключительный и что подобных примеров история не знает, ибо нынче в Европе все стало с ног на голову. Но и у нас тоже не каждое столетие собираются издавать законы и не каждый год вчерашним семинаристам государь поручает составлять конституцию, дабы ограничить самого себя в действиях.

У нас тоже не все на своих ногах нынче. Г-н Сперанский скоро будет доверенное лицо государя. Г-н Карамзин, коего иные прямо рекомендуют первым развратителем общества, будет писать государственную историю. Словом, и у нас…. Но не торопитесь с выводами, что вам и конституцию, и парламент, и законы дадут, что вы сможете жить, как пишете, и печатать, что думаете. Сего не будет, ибо здесь — ваше отечество. А в своем отечестве, под родным кровом и в отчем доме, вы навсегда будете для своих родителей детьми.

Сколько бы вы ни были взрослы и сколько бы ни было у вас самих детей, все равно, пока живы батюшка или маменька, вы все будете делать не так. Пригласите их к себе в гости, и они, проделав на долгих путь в шестьсот верст и перецеловав по приезде своих внучат, через день-два после общего веселья от встречи скажут, что стол в гостиной надобно было бы поставить сюда, а кресла туда, ибо так удобнее.

Потом разбранят Михея за то, что тот чистит платье не как положено. Как можно быть парламенту или конституции там, где выдают замуж за чины, а женят на деньгах, где сказать свободное слово возможно только по протекции и где заповедано от начала бытия, что яйца курицу не учат?

Зачем уложение, когда есть один главный закон: Мы вручаем себя батюшке, маменьке, полковому командиру, государю и отечеству, зная их несовершенства и стараясь незаметно от них прожить ту жизнь, которую называем своей. Как некого будет слушаться, так и дело-то делать никто не станет".

Можете отрицать по молодости лет или по закоснелой привычке умствовать и логику и идею, но если вы здесь родились и собираетесь здесь умереть, безрассудно сопротивляться силе вещей — назовите эту силу судьбой или законом исторической необходимости, от слов она не перестанет существовать вокруг вас, и если вы не станете сами ее частью, то всегда будете чувствовать, как она вас давит, непроизвольно намереваясь подчинить иль уничтожить. Коль ныне радостна Россия! Как торжествует весну нового столетия!

Как прощается с веком минувшим! По такому случаю нельзя не послушать оду. У нас есть одна на примете, правда, сохранился лишь французский ее перевод, отчего мы вынуждены цитировать прозаический подстрочник того перевода: Истинно поражающим ум человеческий Было ты, осьмое-на-десять столетие! И помрачающе разящим оный ты было, И возносящим из персти земной превыше облак.

Ты дало бытие мудрому законоправству И всепожирающей вольности, Веселию и унынию, наукам и гильотине. Где, в каких странах, Варварством уничиженных, Видели вы, дабы державный отец Держал в цепях отрока-сына И сам бы сдирал кожу С жертв своего правосудия? В тебе, осьмое-на-десять столетие… При виде сего сердце замирает, А взоры мерзятся таковым позорищем.

Не он ли, воздвигая здание разума. Повелел сносить смердящие трупы В подвалы оного? Не он ли, взращивая противобожие в своей душе, Воззвал и подвластный ему народ На ревнование — не токмо другим народам — Нет! Что дашь ты, девятый-на-десять век? Какую новую гильотину иссоздашь, Дабы предварить душу блуждающего человечества О бездне, ждущей его? Или, быть может, ты и есть та бездна, Из коей оно уже не восстанет к свету?..

Такова, например, реконструкция "лирического романа", посвященного знаменитой С. И в то же время книга эта — факт не только науки, но в определенной мере и литературы. И дело не в "беллетризме", столь любезном сердцу авторов многих биографических повествований. Традиционного историко-романного "беллетризма" в книге нет.

Дело также не в "слоге" или "занимательности". Книга имеет жанровое обозначение, являющееся частью заглавия: Для чего мы пишем не роман, а истинную повесть! На нашу долю выпала истинная повесть", — гордо провозглашает он в другом. Что же это за жанр такой, о котором не прочтешь ни в одной энциклопедии? О, это жанр с глубокими и разветвленными корнями! Сам автор намеком указывает на них читателю, когда описывает свои приемы цитатой из книги В.

Жирмунского, посвященной структуре байронической поэмы. Но сейчас нас интересует не столько генезис жанра, сколько его возможности. Вот что об этом пишет сам автор: Итак, герой — тень. Что же, наверное, в повествовании о Боратынском подобный образ героя как нельзя более уместен. Плотная "бытовая" фактура вступала бы в противоречие с самим предметом изображения. Сама судьба словно позаботилась о том, чтобы сделать облик Боратынского неопределенным, даже призрачным.

Его сохранившиеся портреты мало похожи друг на друга, и какой из них точнее — приходится только гадать. Столь же несхожи и портреты словесные, принадлежащие перу его современников. Повествуя о судьбе Боратынского, автор пошел неожиданным путем — так сказать, боковым. Повествование сосредоточено на том, что вокруг героя, на том, сквозь что он проходит. Атмосфера вокруг Боратынского сгущается и уплотняется — и вдруг "тень" становится более четко очерченной, а затем и более рельефной; на плоскости выступают живые черты.

Роль некоего конденсатора играют в книге многочисленные письма подчас посвященные вроде бы сугубо домашним заботам и интересам. Их композиция позволяет автору создать семейный и вместе исторический контекст, прикоснуться к той почве, из которой вырастает поэт Боратынский.

И тогда делается возможным постижение хотя бы частичное таинственных жизненных ритмов — прослеживается отзыв отцовской или даже дедовской судьбы в судьбе сына и внука.

В текст "истинной повести" вкраплены четыре вставные новеллы, с "истиной" на первый взгляд не имеющие ничего общего. Они вымышленны об этом автор предупреждает сразу! За каждой из них скрыт второй план — литературный источник. Иные узнаются легко и сразу "Грушенька" — "Бедная Лиза" Карамзина , другие — с большим трудом, ибо требуют известной осведомленности в литературной продукции минувших эпох "разбойничий" роман, фантастическая и светская повесть и т.