Menu
12.07.2014| Харлампий| 2 комментариев

Грозное время Л.Г. Жданов

У нас вы можете скачать книгу Грозное время Л.Г. Жданов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Но за морем пламени, за чадом горелых человеческих тел и за потоками крови, пролитой невинно, по прихоти полубезумного самовластника, — за этой завесой словно потонули, скрылись во тьме и другие стороны больной, изломанной, но, несомненно, богато одаренной от рождения души этого мудрого прозорливца, государственного строителя и деятеля, равного по замыслам своему гениальному правнуку, Великому Петру.

Исчезли куда-то первые, светлые годы царенья Иоанна IV, почти 14 лет, когда его звали Иваном Боголюбивым, а не "царем-опричником", как прозвали потом! После трех с лишним веков настало, я думаю, время дать цельный образ этого властителя-самодержца, полугения, полузверя. Первая, светлая половина правления Иоанна изображена мною в романе-хронике, вышедшей перед этим под заглавием "Третий Рим", потому что под этим именно знаком народилась самодержавная власть царей московских на Руси, переданная от деда и отца — внуку, Иоанну IV.

Под знаком мировой державы и защиты всего христианского мира от мусульманской силы; под сенью купола Святой Софии, манившей издавна к Себе славянских царей Севера Европы, желающих стать императорами Византийскими и всея Руси, — под такими заветами взлелеяна была власть государей, последних Рюриковичей.

И первые, светлые годы царенья Ивана до взятия Казани включительно пронизаны именно идеей стремления к "христианскому возобладанию славянского племени на целом Востоке и Севере Европы". И только потом, став Иоанном Грозным, кровопийцей, страшным игуменом Александровской слободы, — если не забыл, то отложил Иоанн Четвертый Боголюбивый широкие, гордые планы светлой юности…. В настоящем романе-хронике дальше развертывается свиток жизни царя Иоанна.

Печальная хартия, где каждая строка рдеет кровью, отравлена запахом тления, запятнана гноем разврата и падения могучей, большой человеческой души.

Но и эти страницы старался я чертить с возможным равновесием духа, не позволяя своей возмущенной человеческой душе подсказывать беспристрастному уму слишком скорые и жесткие слова бесповоротного обвинения. Но "еже писах — писах"… То написано. Отдаю теперь людскому вниманию мой труд. Жду приговора над ним. Больше трех веков тому назад юный царь Иоанн IV, прозванный в народе Боголюбивым за свою набожность, — выполнил, наконец, задачу, завещанную летнему царю его отцом, и дедом, и прадедом: И сейчас еще в народе не умерли отзвуки этого события, звучат отрывки песен о "Казанском славном взятии"… о "царе Иване Василиче, покорителе Казани", который в октябре года овладел "юртом неверных татар Казанских".

И невольно отголосками былой гордости и восторга наполняется грудь старика-крестьянина, поющего "сказание", и грудь мыслящего, культурного сына великой народной семьи всероссийской, когда он пробегает взором строки старинной песни, созданной так давно, но оживленной снова станками скоропечатных машин. Можно легко представить, какой восторг и живую радость испытывал сам царь, когда, после долгой осады и кровопролитных боев, вслед за последней резнёю — пала твердыня мусульманская, стоящая помехой на пути для целой Руси, и сдался в полон последний царь Казанский.

Что переживало войско московское, целую осень зябнувшее в грязи, под дождем!.. Какое ликование началось здесь, когда рати вступили в богатый, большой, хотя и полуразоренный осадою город и уснули на мягких постелях, вместо мокрой соломы, брошенной в грязи, в сырых, намокших от непогоды шатрах военного лагеря… Еще больше ликовал, веселился шумнее народ московский, вся земля русская, когда дошли сюда первые вести о взятии Казани, опережая торжественное шествие победителя-царя, возвращающегося домой, к своему престольному граду Москве, к жене любимой, к первенцу-сыну, рожденному царицей Анастасией совсем недавно, пока царь еще воевал с врагами.

Всюду народ ликованьем и громкими приветами встречал победителя-царя. Путь ему, как библейским вождям, устилали одеждами, целовали край его одежд, стремена его коня. На Москве — митрополит, духовенство, цари иноземные, бояре и князья, а главное — весь народ, собравшийся к радостному дню встречи издалека, — сотни тысяч людей, море людских голов пало ниц, склонилось перед юным вождем земли, восклицая:.

Да живет покоритель юрта Казанского… освободитель рабов христианских из плена агарянского! От восторга замирала душа честолюбивого юного царя, сжималось радостно и сладко сердце. Казалось ему, что не наяву, а во сне видит он сказку волшебную, о которой грезил немало дней. Обрадовался Иван, долгое время, в светлые минуты между бредом, не видавший никого, кроме лекарей да челяди ближней, но ни бояр, ни родни не замечавший у своей постели. Али так уж прилипчива хворь моя?

Да вот мы не побоялись… навестить, проведать тебя пожелали… — Спасибо. Тешут меня, словно дите малое? Коли лекаря толкуют — им лучше знать… — не глядя на больного, ответили оба гостя. Помолчал Иван, вздохнул, потом опять заговорил: Вижу, надо о смертном часе подумать… Волю свою оставить, царства свои и землю всю при жизни за Митей закрепить. Господи, не дай ему того изведать, что мне по малолетству моему испытать довелось. Ну да все ж таки… ежели племяш осиротеет наш… и ежели ему защиты близкой, родной не будет… Как думаешь: Вон у тебя брат родной — дурашлив да никчемен!

Так уж надо по правде говорить. Да зато — двоюродный твой… о-ох!.. И Данило Юрьин, не докончив речи, только покачал головой. Мало ему, холопу, что сам из грязи да в князи пролез, боярином окольничьим сделан… что сынишко его стольником… Кричал, поди, Олешка, што любит тебя, што раб твой верный… А видал ли ты его при себе? А поп Селиверст, сказывают, с ними ж. Он — давний доброхот Старицких… Еще через Шуйских, твоих и нашего роду ворогов неустанных.

То присмирели было они, как тебе Бог победу над Казанью даровал. Да так высоко, и-и, Господи! И будто недоволен Олешка малой отличкой… А как сказал ему поп Селиверст: Помнишь, как пели жены израильские: У меня вить тоже не котел на плечах. Везде свои люди поставлены. Так вот, Олешка на слова поповы и ответствует: А будь у меня больше силы, и ты, батько, клобук митрополита мог бы на башку вздеть. Не хитрость какая его носить! Пора и честь знать! Одно, грит, не к руке: А поп на ответ: Постриг недолго-те принять и от живой жены!

Церковь Святая — первая невеста души и единая, непорочная, неизменная!.. А тот только прошептал: Но для Юрьевых было достаточно. Пользуясь страхом, который зараза внушала всем близким к Ивану людям, они вторично выследили, когда легче стало больному, — и явились с Макарием и еще с двумя священниками митрополичьими, ближайшими, предупредив заранее владыку, в чем дело. Дьяк Михайлов, у которого, по обычаю, наготове была духовная, дал ее царю. Макарий первый вошел к Ивану и долго сидел с ним наедине.

О чем толковали они — никто не узнал. Особенностью их являлся новый порядок наследования. Престол назначался не старшему в роду, как раньше бывало, а старшему сыну умирающего царя. И только если нет сыновей у него, власть переходит к братьям по старшинству. И печалились люди, близкие к Ивану, — и рады были, что решен этот жгучий вопрос, грозящий многими неурядицами, умри царь внезапно, без завещания.

Зато партия князя Владимира призадумалась. А мы креста не целовали младенцу несмышленому помимо старшого родича, дяди его, князя Володимера, как оно по старине водилось… и целовать не станем.

Хуже, что ни день, царю… Гляди, до разговенья не дотянет, не услышит звону пасхального… А мы — своего царя красным яичком величать будем. И Шуйский поклонился степенно князю Владимиру, в доме которого собрались все единомышленники.

Но Иван не только дотянул до пасхальной заутрени, а даже словно бы выздоравливать стал, только слабость сильная держала его в постели. И по-прежнему отделен он был ото всех, во избежание заразы. И во всех церквах приказано от митрополита: Евангелие ставить и к целованию крестному с записью приводить всех — и бояр, и простых, и служилых людей.

В самую Страстную субботу сильнейший приступ болезни снова поставил Ивана на рубеже между жизнью и смертью.

По словам врачей — то был решительный кризис. Загудели в полночь пасхальные колокола. Все церкви кремлевские сияли тысячами свечей… Черно повсюду от молящихся… Всем веселье и радость. Только царица Анастасия, в слезах, бледная, убитая, сидит одна в терему, у колыбели первенца своего, так печально вступающего в свет.

Не радость светлую, опасности и гибель несла ему первая весна, которую пришлось встречать на земле малютке. Умри Иван — царица знала, что ей с ребенком тоже недолго жить на свете. Избавятся от нее скорешенько враги, соперники ее ребенка, милого, ненаглядного сыночка… Всех женщин отпустила Анастасия в церковь дворцовую, а сама не пошла никуда.

Не праздник — тяжкие будни для нее потянулись с той минуты, как захворал Иван. Да еще самое худшее, что не пускают царицу к больному. Говорят, может и она захворать, и малютку погубить. Эта последняя мысль, опасение заразить Димитрия, пересиливает в молодой женщине неодолимое желание: Но она и глядит-то редко на кого, кроме как на сына.

Все ей в тягость, всем не верит она. И хотела бы, а не верит! Ведь что теперь только делается?! Ни для кого не тайна, какие происки творятся в пользу Владимира Старицкого против Ивана. И пугливо затихла Анастасия. Полумрак, тишина в низких покоях теремных у царицы. Там, за окнами, — весна просыпается, природа воскресает, Светлое Христово Воскресенье славят люди. А на сердце у одинокой женщины — такая же грусть и полумрак, как в светелке, в спаленке царевича, где сидит она, сторожит мирный сон младенца.

Вдруг скрипнула дверь в светелке. Анастасия поднялась, сделала шаг вперед и, вглядываясь в углубление арки, где был вход, спросила: Но, к удивлению царицы, в горенку с поклоном вошел Алексей Адашев, а не старуха-мамка верная, Дарья Федосеевна, сестра казначея Головина.

Прямо и смело подошел он к царице, словно не замечая ее удивленного взора, еще раз поклонился до земли и, подавая ей большое красное яйцо лебяжье, хитро изукрашенное и разрисованное, проговорил: Смелый временщик, вместо того чтобы почтительно, не касаясь руками, не прижимая губ, совершить обряд, — неожиданно подошел совсем близко к Анастасии, обнял ее сильно, горячо, как только муж жену или брат любимую сестру обнимает, и три долгих, греховных поцелуя обожгли царице губы.

Крайнее изумление, смущение невольное, стыд и гордый гнев, целая смена различных ощущений пронеслась в душе у Анастасии. Не находя, чем объяснить подобную неслыханную наглость, она подумала: И решила быть очень осторожной с незваным гостем.

Все-таки немалую службу сослужил он ее мужу, государю Московскому. Толкуют, что отец любимца царского, боярин Феодор Адашев, на сторону Старицкого и Шуйских перешел, а сын под шумок так себя ведет, что не разберешь, чью руку он тянет.

Больного ли царя или здоровых недругов его? Ну да сейчас разбираться не время. Каждый человек пригодиться может, особенно такой, как Адашев, первый друг властного Сильвестра и сам — не маломощный в Думе, в управлении земском и даже в рядах воевод. Не любит лукавить и гнуться Анастасия. Претит ее чистой душе всякая ложь.

Гроза налетела и на семью ее, и на все царство. Тут и не хочешь, а лукавить, душой кривить научишься. В одно мгновенье этим самым троекратным, жгучим, полным страсти лобзанием выдал свое давнишнее влечение к Анастасии Алексей. Все стало ясно царице: Теперь — Иван умирает. Положение царицы и царевича тяжелое, шаткое. Противно Анастасии видеть такую низкую душу, встретить черную неблагодарность к царю со стороны человека, всем обязанного Ивану.

Но — надо молчать, терпеть. Может быть, не давая никаких прав на себя, кротостью и лаской удастся пробудить совесть в сильном лукавце?

Может быть, и ей, и царю, и Мите ее милому послужит на пользу Адашев? Ведь вон какую он силу забрал! И бедная, растерявшаяся женщина подавила смущение и негодование, все чувства, вызывающие сейчас яркую краску на щеках царицы, сделала вид, что не поняла, не заметила дикого порывов своем подданном и рабе.

Садись Спасибо, что не забыл меня, одинокую, бедную… — Да, не ведает, видно, и Господь порою, что творит, — хмурясь проговорил Адашев. Горячим, искренним тоном произнес Адашев свою речь, но хмурится он не на несправедливость Судьбы, а на другое.

Прямо в душу ударил ему равнодушный, сдержанный вид, с каким Анастасия приняла смелую, жгучую, хотя и замаскированную ласку отважного, красивого собой, молодого мужчины. Алексей ведь знал себе цену. Лучше бы рассердилась царица за необычный поцелуй, как бы дерзость. Но она словно ничего и не заметила! Неужто так любит молодая красавица своего ветреного, припадочного и раздражительного мужа? Любит и после такой долгой его болезни, когда тот умирает? Любит, вопреки всем огорчениям, какие приносил ей Иван на глазах самого Адашева?

Значит, другой кто-нибудь успел опередить его, Алексея? Занял место, которое он думал захватить? Теперь, случайно, — все сходно повторяется. Димитрий, наследник, — малютка. Против нового порядка наследия — Владимир Старицкий стоять собирается за права старшего в роду на венец Мономахов. Старший этот — сам Владимир. Без Адашева и Сильвестра — Анастасии пропадать!

Неужели она не поймет того? И, подавляемый ослеплением страсти столько же, как и честолюбием, Адашев, совершив первый шаг, решил, не останавливаясь, идти уж и дальше, до самого конца. Быстро подойдя к двери, он заглянул туда, убедился, что нет никого еще в соседней комнате, да и быть не может.

Он в самом начале службы выскользнул незаметно из храма и пробрался сюда. Захлопнув тяжелую, сукном обитую дверку, Адашев даже не задумался, запором преградил до времени вход в комнату кому-либо из свиты царицыной. Вернувшись к царице, у которой и ноги подкосились, так что она вынуждена была опуститься на лавку, недалеко от колыбели сына, — Алексей подсел рядом и решительно заговорил: И ежели помрет государь — воля его ведома.

Так, говорю, спешки такой, присяги преждечасной причину ведаешь ли, государыня? Меньше мне толковать с тобой придется. Так ведаешь ты и всю кашу, какую княгинюшка вдовая, Евфросиния Старицкая, для сынка своего заварила? О том думала ль, государыня-матушка? На Бога надежду возложила. Не даст Он в обиду сироту!

Вон, государь твой, хошь и хворый, умирает, поди, — а боле тебя в деле смекает: Оно бы кстати, да одна лиха беда: Все люди прямые, верные, честные!

Ежели еще при жизни государя не приключится чего… И дай Бог, ежели тебя в заточение и царевича — в монастырь свезут, от мира укроют, пека посхимить можно буде отрасль царскую. А не то… И Адашев уже не стал доканчивать, не пояснил подробней, какая участь может постигнуть мать и ребенка со смертью царя. Молча слушала Настасья, выжидая, желая узнать, к чему клонит речи свои этот раньше такой мягкий, вкрадчивый, а теперь — словно подмененный человек.

Адашев, и не ожидая ответов от Анастасии, быстро продолжал: Но она все молчит и слушает. Адашев же, не видя или не желая видеть ничего, продолжал: Настасья слушает — молчит. И в моих руках она! Знаешь, немало бояр я людьми сделал вместе с попом Сильвестром. За нами стена тоже стоит немалая.

Можем мы перехватать нынче ж в ночь самых главных ваших недругов и то им уготовать, что они вам сулят. В ту яму толкнуть, кою тебе с сыном роют. Не… не отринь меня!.. Глаза горят негодующим огнем, губы презрительно сжаты. Всего ожидала она, только не такого прямого, постыдного торга.

И, не находя слов, с дыханьем, которое перехвачено было в груди, — стоит она, словно мраморное изваяние… Зарвавшийся Адашев, объясняя смущением молчание царицы, обрадовался, что она не гонит, не бранит его, как можно было ожидать, а стоит и глядит молча… И, чтобы окончательно довершить предполагаемую победу, Алексей быстро продолжал: Раньше — совсем образа Божьего не было на Иване, а как мы с Селиверстом стали поманеньку обуздывать его, он и с тобой по-людски зажил, да не совсем!

Чай, знаешь, что на охоте он творит, в селах своих? Слыхала, что под Казанью было? А ты все терпишь, кроткая, аки агнец, голубица чистая… Как же не любить тебя, красотушка? Вдовой останешься ли — можно будет грех венцом покрыть. Я сам уж боле года вдовый. А выживет Иван — покаемся в грехах, Бог простит, он милосердный. А уж как любить, беречь тебя буду!