Menu
06.07.2014| Ратмир| 4 комментариев

Колымские рассказы (комплект из 2 книг) Варлам Шаламов

У нас вы можете скачать книгу Колымские рассказы (комплект из 2 книг) Варлам Шаламов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Я проглотил поставленную пищу. Тепло, восхитительная тяжесть в желудке и снова сон — недолгий, ибо за мной пришел санитар.

Тот же молодой врач стоял у окна и смотрел на улицу сквозь закуржавевшее, мохнатое от наросшего льда стекло. С угла подоконника свешивалась тряпочка, с нее капала вода, капля за каплей в подставленную жестяную обеденную миску.

Я остановился, держась обеими руками за санитара. Съеденная только что пища уже перестала греть меня. Я раздвинул губы, подвигал челюстями — должна была получиться улыбка.

Врач это понял и улыбнулся ответно. Вас надо кормить и мыть. Вам надо лежать, лежать и есть. Правда, матрасы наши — не перина. Ну, вы еще ничего — ворочайтесь побольше, и пролежней не будет.

А там и весна. Я чувствовал радость, конечно: Но я не в силах был выразить радость. Я держался руками за табуретку и молчал. Врач что-то записал в истории болезни. Я вернулся в палату, спал и ел. Через неделю я уже ходил нетвердыми ногами по палате, по коридору, по другим палатам. Я искал людей жующих, глотающих, я смотрел им в рот, ибо чем больше я отдыхал, тем больше и острее мне хотелось есть.

В больнице, как и в лагере, не выдавали ложек вовсе. Мы научились обходиться без вилки и ножа еще в следственной тюрьме.

Палец, корка хлеба и язык очищали дно котелка или миски любой глубины. Я ходил и искал людей жующих. Это была настоятельная, повелительная потребность, и чувство это было знакомо Андрею Михайловичу. Ночью меня разбудил санитар. Палата была шумна обычным ночным больничным шумом: Но заведи меня с закрытыми глазами в такое место — я узнаю лагерную больницу. На подоконнике лампа — жестяное блюдечко с каким-то маслом — только не рыбий жир! Было, вероятно, еще не очень поздно, наша ночь начиналась с отбоя, с девяти часов вечера, и засыпали мы как-то сразу, чуть согреются ноги.

Я подошел к жестяному рукомойнику, умылся и, вернувшись в палату, вытер лицо и руки о наволочку. Огромное полотенце из старого полосатого матраса было одно на палату в тридцать человек и выдавалось только по утрам. Андрей Михайлович жил при больнице в одной из крайних маленьких палат — в такие палаты клали послеоперационных больных. Я постучал в дверь и вошел. На столе лежали книги, сдвинутые в сторону, книги, которых так много лет я не держал в руках.

Книги были чужими, недружелюбными, ненужными. Рядом с книгами стоял чайник, две жестяные кружки и полная миска какой-то каши…. Эта игра самая глупая, самая бессмысленная, самая нудная. Даже лото интереснее, не говоря уж о картах — о любой карточной игре.

Всего бы лучше в шахматы, в шашки хоть бы, я покосился на шкаф — не видно ли там шахматной доски, но доски не было. Но не могу же я обидеть Андрея Михайловича отказом. Я должен его развлечь, должен отплатить добром за добро.

Я никогда в жизни не играл в домино, но убежден, что великой мудрости для овладения этим искусством не надо. Ешьте эту кашу и рассказывайте — о чем хотите.

Впрочем, эти два дела нельзя делать одновременно. Я съел кашу, хлеб, выпил три кружки чаю с сахаром. Сахару я не видел несколько лет. Я согрелся, и Андрей Михайлович смешал костяшки домино. Я знал, что начинает игру обладатель двойной шестерки — ее поставил Андрей Михайлович.

Потом по очереди играющие приставляют подходящие по очкам кости. Другой науки тут не было, и я смело вошел в игру, беспрерывно потея и икая от сытости. Василий орехов сектор обстрела. Василия орехова сектор обстрела. Василь быкау знак бяды. Васильев а зори здесь тихие. Ваш малыш от рождения до двух лет. Ваше тело просит воды. Введение в китайский язык. Вверх по лестнице ведущей вниз.

Вдали от обезумевшей толпы. Я не могу смотреть футбольный матч по видеографу тогда, когда знаю его результат. Сегодняшний читатель спорит только с документом и убеждается только документом. У сегодняшнего читателя есть и силы, и знания, и личный опыт для этого спора. И доверие к литературной форме. Читатель не чувствует, что его обманули, как при чтении романа.

На наших глазах меняется вся шкала требований к литературному произведению, требований, которые такая художественная форма, как роман, выполнить не в силах. Пейзаж не принимается вовсе. Читателю некогда думать о психологическом значении пейзажных отступлений.

Если пейзаж и применяется, то крайне экономно. Любая пейзажная деталь становится символом, знаком и только при этом условии сохраняет свое значение, жизненность, необходимость. Современный читатель с двух слов понимает, о чем идет речь, и не нуждается в подробном внешнем портрете, не нуждается в классическом развитии сюжета и т. Ахматову спросили, чем кончается ее пьеса, она ответила: В искусстве единственный вид индивидуализации — это своеобразие авторского лица, своеобразие его художественного почерка.

Читатель не хочет читать пустяков. Он требует решения жизненно важных вопросов, ищет ответов о смысле жизни, о связях искусства и жизни. Но задает этот вопрос не писателям-беллетристам, не Короленко и Толстому, как это было в XIX веке, а ищет ответа в мемуарной литературе.

Читатель перестает доверять художественной подробности. Подробность, не заключающая в себе символа, кажется лишней в художественной ткани новой прозы. Дневники, путешествия, воспоминания, научные описания публиковались всегда и успех имели всегда, но сейчас интерес к ним необычаен. Это — главный отдел любого журнала. Таково доверие к мемуарной литературе. Или она может быть больше, чем документ.