Menu
08.07.2014| Антип| 2 комментариев

Маргарита Алигер. Лирика Маргарита Алигер

У нас вы можете скачать книгу Маргарита Алигер. Лирика Маргарита Алигер в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И новая трава еще Над ним не проросла. И рядом спят товарищи, Не встанут ото сна. И земляки солдатские, Когда в поля пойдут, Могилы эти братские Не вспашут, обойдут. Ветрами чисто метены, Без памятных камней, Хранит земля отметины Погибших сыновей. Есть минута счастья и печали, И черты меж них не провести Именно об этом мы молчали Первым утром страдного пути.

И вы, далекие потомки, Когда оглянетесь назад, Поймете ль, жмурясь от сполоха, Пронзающего толщу тьмы, Что это светит та эпоха, Которую творили мы.

Что это бьет источник света Из сердца каждого из нас, Откуда первая ракета Взлетела в космос в первый раз. Беззубые наши вилки, погнутые наши ложки. На крашеном подоконнике от чайника круглый след. Я даже припоминаю вкус холодной картошки И давнишних рыбьих консервов противный томатный цвет.

Я помню тебя тогдашнего, родные твои привычки. Как ты меня окликаешь, глаза приоткрыв едва. Как ты грызёшь папиросы, как ты ломаешь спички, Как говоришь глуховато ласковые слова. И свет той бессонной ночи, томящий и мутноватый. В портфель запихавши вещи, я тихо ушла поутру. Первую гололедицу посыпал песок красноватый, И замерзали слёзы на ледяном ветру. А вокруг слепого пианиста В яркий полдень не цветут цветы: Мир звучит встревоженно и чисто Из незримой плотной пустоты.

Лишь во сне глухому вдруг приснится Шум дождя и звонкий лай собак. А слепому — летняя криница, Полдень, одуванчик или мак. Всё мне снится, снится сила духа, Странный и раскованный талант. Кто же я, художник ли без слуха Или же незрячий музыкант? Красивые стихотворения, творчество, лирика.

Поболит нет-нет, а всё не так. Обращаюсь к ране ножевой, в долготу моих ночей и дней: А она в ответ: Опять они поссорились в трамвае, Не сдерживаясь, не стыдясь чужих Но, зависти невольной не скрывая, Взволнованно глядела я на них.

И все-таки настаиваю я, И все-таки настаивает разум: Виновна ли змея в том, что она змея, Иль дикобраз, рожденный дикобразом? В своей лирике Алигер придерживается середины между личным и политическим, причём ещё в ранних её поэмах современность тематики не была навязчивой, а в поздних перевес на стороне вневременных, вечных тем.

Её поэзия близка к прозе, но ни в поэмах, ни в стихотворениях, навеянных путешествиями, повествовательности нет, им присуща скорее описательность и рефлексия. В ней она впервые обратилась к теме судьбы гонимого еврейского народа. Поэма была подвергнута суровой критике и в дальнейшем перепечатывалась с изъятием фрагмента, посвящённого еврейской теме.

За переводческую деятельность была награждена международной премией имени П. Отмечая чувственную натуру Алигер, биографы приписывают ей романы с Алексеем Фатьяновым , Николаем Тихоновым , Арсением Тарковским [4]. Однако замуж Маргарита впервые вышла только в году, вскоре московские власти выделили супругам квартиру в композиторском доме на Миусской площади.

Выйдя замуж за немецкого поэта Ханса Магнуса Энценсбергера , долгое время жила в Лондоне , также занималась переводами, в дни августовского путча года приезжала в Россию, собиралась перебраться на родину насовсем, но, вернувшись в Великобританию, внезапно покончила с собой в приступе тяжёлой депрессии 6 октября года. Другой дядя — доктор медицины Герш Пинхусович Зейлигер —?

Похоронена на Переделкинском кладбище рядом со своими дочерьми [3]. Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Сапоги, разбитые в пыли. Хочет он пройти по всем дорогам, где его товарищи прошли. Всем тревогам выходить навстречу, уставать, но первым приходить и из всех ключей, ручьев и речек пригоршней живую воду пить. Вот сосна качается сквозная Вот цветы, не сеяны, растут Он живет на свете, узнавая, как его товарищи живут, чтобы даже среди ночи темной чувствовать шаги и плечи их.

Мне не надо дружбы понемножку. Если море зачерпнуть в ладошку, даже море потеряет цвет. Мне не надо никаких признаний или слов. Мартовским последним снегопадом человеку плечи занесло, Мы прислушаемся и услышим, как лопаты зазвенят по крышам, как она гремит по водостокам, стаявшая, сильная вода.

Я отныне требую высокой, неделимой дружбы навсегда. Но опять колесный перестук. После неожиданного взлета я на землю опускаюсь вдруг. Не на землю,— на вторую полку Мимо окон облако неслось. Как и мне, соседям, верно, снились сказки без начала и конца В шуме я не слышала, как бились их живые, теплые сердца, но они стучали мерно.

Верю сердцу человеческому я. Толстыми подошвами скрипя, проводник прошел и хлопнул дверью. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, вечное стремление вперед. Слишком много дальних расстояний,— только бы хватило кратких дней! Слишком много встреч и расставаний на вокзалах юности моей.

Где-то на далекой остановке, синие путевки пролистав, составитель, сонный и неловкий, собирает экстренный состав. И опять глухие перегоны, запах дыма горький и родной. И опять зеленые вагоны пробегают линией одной. И опять мелькают осторожно вдольбереговые огоньки по теченью железнодорожной в горизонт впадающей реки. Дальних рельс мерцанье голубое Так лети, судьба моя, лети! Чтоб в колесном гомоне и гуде, чтоб в пути до самого конца вкруг меня всегда дышали люди, разные, несхожие с лица.

Чтобы я забыла боль и горесть разочарований и невзгод, чтобы мне навек осталась скорость, вечное стремление вперед! За какие такие грехи не оставшихся в памяти дней все трудней мне даются стихи, что ни старше душа, то трудней. И становится мне все тесней на коротком отрезке строки. Мысль работает ей вопреки, а расстаться немыслимо с ней. Отдаю ей все больше труда. От обиды старею над ней. Все не то, не к тому, не туда, приблизительней, глуше, бледней. Я себе в утешенье не лгу, задыхаясь в упреке глухом.

Больше знаю и больше могу, чем сказать удается стихом. Строй любимых моих и друзей поредел Что ни старше душа, то трудней. Не сдавайся, не смей, не забудь, как ты был и силен и богат. Продолжай несговорчивый путь откровений, открытий, утрат. И не сдай у последних вершин, где на стыке событий и лет человек остается один и садится за прозу поэт.

Идет корабль, полотнами шурша. Встает актер, почти летя от счастья, почти морскими ветрами дыша. Пускай под гримом он в потоках пота, пускай порой вздыхает о земле, ведет корабль железная работа, и он - матрос на этом корабле. Он должен рассмешить и опечалить, в чужие души истину вдохнуть, поспорить с бурей, к берегу причалить и стаю чаек с берега спугнуть! И впервые мы проснулись рядом смутным утром будничного дня.

Синим-синим, тихим-тихим взглядом ты глядел безмолвно на меня. Есть минута счастья и печали, и черты меж них не провести Именно об этом мы молчали первым утром страдного пути. И все-таки настаиваю я, и все-таки настаивает разум: Или верблюд двугорбый, наконец?

Иль некий монстр в государстве неком? Но виноват подлец, что он - подлец. Он все-таки родился человеком! Легко откинув голову без шапки, пройти бы мне аллеей, вороша сухой листвы багряные охапки. В прозрачный и трепещущий покой доверчиво протягивая руки, застыть бы над извилистой рекой, заглядываясь в ясные излуки.

Блаженна медленность осенних рек. Вода бежит, еще в ней краски живы, но вся она уже, как человек, утративший стремленья и порывы. Я помню, как бродила тут весна своей неощутимою походкой и таяла, как легкий след весла, никак не поспевающий за лодкой. Закаты были проще и ясней, неосторожно поджигали воду, но были не страшны они весне, могучему бесспорному восходу. А нынче солнце медленно скользит, рассеивая горестную ясность, как будто издали ему грозит ничем не отвратимая опасность.

И пусть уже не видно из-за хат, в какие пропасти оно заходит, но я, как осень, чувствую закат, дрожащий в вечереющей природе. Полны душевного горенья, доходят к нам из давних лет его труды, его творенья, как звезд умерших длинный свет. Душа чужая — не потемки, а электрический разряд. И вы, далекие потомки, когда оглянетесь назад, поймете ль, жмурясь от сполоха, пронзающего толщу тьмы, что это светит та эпоха, которую творили мы. Что это бьет источник света из сердца каждого из нас, откуда первая ракета взлетела в космос в первый раз.

Прости меня, прости меня за каждый светлый праздник дня, что этих праздников вдвойне отпраздновать случилось мне. Но если вдвое больше дней, то, значит, и вдвойне трудней, и стало быть, бывало мне обидней и страшней вдвойне. Ты не ответишь - ты убит. Я не отвечу - я жива. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая. И я в такую осень родилась. Начало дня встает в оконной раме. Весь город пахнет спелыми плодами. Под окнами бегут ребята в класс.

А я уже не бегаю — хожу, порою утомляюсь на работе. Но не подумай, будто я грущу. Я хожу притихшей и счастливой, фальшиво и уверенно свищу последних фильмов легкие мотивы. Пойду гулять и дождик пережду в продмаге или в булочной Арбата. Мы родились в пятнадцатом году, мои двадцатилетние ребята. Едва встречая первую весну, не узнаны убитыми отцами, мы встали в предпоследнюю войну, чтобы в войне последней стать бойцами. Кому—то пасть в бою?

О чем я вспомню и о чем забуду, прислушиваясь к дорогой земле, не веря в смерть, упрямо веря чуду. Еще не заржаветь штыку под ливнем, не размыться следу, когда моим товарищам пропеть со мною вместе взятую победу. Ее услышу я сквозь ход орудий, сквозь холодок последней темноты Еще едят мороженое люди и продаются мокрые цветы. Прошла машина, увезла гудок. Проносит утро новый запах хлеба, и ясно тает облачный снежок голубенькими лужицами неба.

Как будто я лежу на дне морском, затянутая илом и песком, — и никаких движений и дорог, и никаких решений и тревог, и никаких ни помыслов, ни дум, и надо мной многопудовый шум, и надо мной великая вода И, боже мой, как хочется тогда в мир вечных битв, волнений и труда, в сороковые милые года! Колокольный звон над Римом смешан с копотью и дымом и с латинской синевой,- он клубится, как живой.

Как река, сорвав запруду, проникает он повсюду, заливает, глушит, топит судьбы, участи и опыт, волю, действия и думы, человеческие шумы и захлестывает Рим медным паводком своим. Колокольный звон над Римом кажется неутомимым,- все неистовей прилив волн, идущих на прорыв. Но внезапно миг настанет. Он иссякнет, он устанет, остановится, остынет, как вода, куда-то схлынет, и откатится куда-то гул последнего раската,- в землю или в небеса?

И возникнут из потопа Рим, Италия, Европа, малые пространства суши - человеческие души, их движения, их трепет, женский плач и детский лепет, рев машин и шаг на месте, шум воды и скрежет жести, птичья ярмарка предместий, милой жизни голоса.

На душе ни тягот, ни обид. За окном смятение весеннее, розовый исаакиевский гранит. Спутанная пряжа с Ладоги плывущих облаков Оползает краска камуфляжа с крутолобых вечных куполов. Ветром сдуем, дождиками смоем черные твои, война, следы.

Далеко от глаз досужих скроем знаки несмываемой беды. Чтоб осталось время только славой, утренним лучом над головой, красотой, осанкой величавой, розовым гранитом над Невой. Летний день заметно убывает. Августовский ветер губы сушит. Мелких чувств на свете не бывает. Мелкими бывают только души. Даже ревность может стать великой, если прикоснется к ней Отелло А любви, глазастой, многоликой, нужно, чтобы сердце пламенело, чтоб была она желанной ношей, непосильной для душонок хилых. Что мне делать, человек хороший, если я жалеть тебя не в силах?

Ты хитришь, меня же утешая, притворяясь хуже и моложе: Мне не надо маленькой любови, лучше уж пускай большое лихо. На минуту в мире стало тихо. Люди мне ошибок не прощают.

Что же, я учусь держать ответ. Легкой жизни мне не обещают телеграммы утренних газет. Щедрые на праздные приветы, дни горят, как бабочки в огне. Никакие добрые приметы легкой жизни не пророчат мне. Что могу я знать о легкой жизни? Разве только из чужих стихов. Но уж коль гулять, так, хоть на тризне, я люблю до третьих петухов. Но летит и светится пороша, светят огоньки издалека; но, судьбы моей большая ноша, все же ты, как перышко, легка.

Пусть я старше, пусть все гуще проседь, если я посетую - прости,- пусть ты все весомее, но сбросить мне тебя труднее, чем нести. Звон доспехов, ликованье пира, мрак, и солнце, и разгул страстей. Спорят благородство и коварство, вероломство, мудрость и расчет. И злодей захватывает царство.

И герой в сражение идет. Эти окровавленные руки, кубки с ядом, ржавые мечи, это человеческие муки, крик души и жалоба в ночи. Заклинанья и тоска о чуде, спор с судьбой и беспощадный рок. Неужели и мои тревоги, груз ошибок и душевных мук могут обратиться в монологи, обрести высокий вечный звук? Неужели и моя забота, взлеты и падения в пути могут люто взволновать кого-то, чью-то душу потрясти? То, что смутной музыкой звучало, издали слышнее и видней.

Может, наши участи — начало для грядущих хроник наших дней. Солона вода, и хлеб твой горек, труден путь твой в толщу прошлых лет, нашего величия историк, нашего страдания поэт. Только б ты не допустил ошибки, полуправды или лжи, не смешал с гримасами улыбки и с действительностью миражи.

Человек, живой своей судьбою ты ему сегодня помоги, не лукавь и будь самим собою, не обманывайся и не лги. Не тверди без толку: Ах какая тишь да гладь! А уж если ты такого роста, что тебе далеко не видать, не мешай в событьях разобраться сильным душам, пламенным сердцам. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам. И незачем сворачивать с дороги по рытвинам, — проедем ли, бог весть?!

Цветет земля на сотни верст окрест. И вот я еду мимо этих мест. И добрый ветер мне ресницы студит, и дали так открыты и ясны, как будто вправду никогда не будет войны Мне жалко радостей ребячьих, которых больше в мире нет,- одесских бубликов горячих, дешевых маковых конфет.

Того волшебного напитка, что ударял внезапно в нос. Того целебного избытка недоумений, сил и слез. Мне жалко первых вдохновений, идущих штормом на причал, необратимости мгновений, неповторимости начал. Я буду жить, светло жалея свой каждый миг, свой каждый путь. Но если бы явилась фея и предложила все вернуть За сполох чистый, сполох ранний далеких радостей моих я не отдам очарований туманной памяти о них.

Первое мое стихотворенье на твоей газетной полосе Первый трепет, первое свиданье в тихом переулочке твоем. Первое и счастье и страданье. Первых чувств неповторимый гром.

Первый сын, в твоем дому рожденный. Первая в судьбе моей война. Выстояла, сводки принимая, чутким сердцем слушая фронты. Для меня победа - это ты! Если мы в разлуке, все мне снятся флаг на башне, смелая звезда Восемьсот тебе иль восемнадцать - ты из тех, кому не в счет года. Над тобою облако - что парус. Для тебя столетья - что моря. Несоединимы ты и старость, древний город - молодость моя! До чего же немного! В победное медное сердце оркестра как верило бедное сердце твое! Мои одинокие руки лежат Но ты мне оставил так много, так много: Дождем туманным застилало красу высоких берегов.

Но из-под крова плащ-палатки, сквозь дождь мне виделся нет-нет, то на вершине, то в распадке, сухой, горячий, добрый свет. Там солнце светит, солнце светит, с началом осени в ладу. Там солнце ждет меня и встретит, едва я на берег сойду. Оно манит меня на сушу осенним и неярким днем, внезапно молодит мне душу неубывающим огнем. Я становилась веселее в предчувствии его лучей.

Не огорчаюсь, не жалею, не нахожу вины ничьей, хоть мне уже давно понятно, что обманулась я вдвойне, и эти солнечные пятна, которые светили мне, так празднично и так тревожно меня в тумане отогрев. Мне долго было невдомек.

Уже к дощатому причалу пришел рабочий катерок. К сырым мосткам подходим плавно. Не знаю, от каких щедрот на сердце так легко и славно, что, право, скоро дождь пройдет. Байкал на берег волны катит Рыбачьи сети на песке И, право, мне надолго хватит виденья солнца вдалеке. Пока душе моей желанны, в туманах бескорыстных дней, великодушные обманы начала осени моей.

Путь в будущее — как дорога к дому. Чем ближе, чем виднее этот дом, тем реже рассуждаем мы о том, какими он нас встретит чудесами. Ведь нам за все придется отвечать, хозяева не выйдут нас встречать,— мы будем там хозяевами сами.

Мы первые откроем этот дом, распахнутые комнаты заселим рабочей мыслью, праздничным трудом, чудесным вдохновеньем и весельем. Вспыхнула и откололась поздняя звезда. А в Америке, пожалуй, сумерки сейчас. Но, клубясь по всей Европе, отступает ночь Новый день зарю торопит,— ждать ему невмочь! Мы с тобой стоим у входа завтрашнего дня. Ощущение восхода молодит меня. Так на том и благодарствуй, ранняя заря, утреннее государство, родина моя! Над полем медленно и сонно заката гаснет полоса.

Был день, как томик Стивенсона, где на обложке паруса. Но рубленый веселый домик, детей и женщин голоса Но суета, неразбериха, не оторвешь и полчаса И ни чудес тебе, ни славы. Напрасны храбрость и краса.

Но, может быть, еще мы в силе и день еще не начался? Не трать бессмысленных усилий. Приглядел бы ты за мною, как бы там чего не вышло,- я, почти что не краснея, на чужих ребят гляжу. Говорят, что это осень. Я живу на самом верхнем, на десятом этаже.

На земле еще спокойно, ну, а мне уж слышно тучу, мимо наших светлых окон дождь проносится уже. Я не знаю, в чем различье между осенью и летом. На мое дневное небо солнце выглянет нет-нет. Ну и что такого в этом, если мне студеным утром простучало двадцать лет. О своих больших обидах говорит и ноет кто-то. Обошли, мол, вон оттуда, да не кликнули туда Если только будет правда, будет сила и работа, то никто меня обидеть не посмеет никогда.

О какой-то странной славе говорит и ноет кто-то Мы, страною, по подписке, строим новый самолет. Нашей славе быть огромней великана-самолета; каждый все, что только может, нашей славе отдает.

Об одном и том же спросим Побегу по переулку - в переулке тоже осень, и меня сырой ладошкой лист ударит по плечу. Это осень мне сказала: Приглядел бы ты за мною,- я, почти что не краснея, на других ребят гляжу. Несчетный счет минувших дней неужто не оплачен?

Мы были во сто крат бедней и во сто крат богаче. Мы были молоды, горды, взыскательны и строги. И не было такой беды, чтоб нас свернуть с дороги. И не было такой войны, чтоб мы не победили. И нет теперь такой вины, чтоб нам не предъявили. Уж раз мы выжили. Вся жизнь моя — мой вечный счет, с лихвой, без скидок и без льгот, на круг,— назад и наперед,— оплачен и оплакан. Вдали играют на чонгури и песню юноши поют. Щебечут девушки, как птицы, на галерейке, о своем В ущелье тесном ночь клубится, и тонет в ней крестьянский дом.

В нем все уже уснули, кроме одной меня, меня одной. И жизнь моя и в этом доме идет обычной чередой. Иные шелесты и шумы меж мирно спящих черных гор моей не нарушают думы и мой не разрешают спор. И мне все по тому же следу брести впотьмах, брести всю ночь. Я завтра на заре уеду из этого ущелья прочь. Но на Крестовом перевале и у Дарьяльской крутизны уже придут ко мне едва ли иные помыслы и сны.

Мне от самой себя вовеки уже не скрыться никуда. Пускай гремят чужие реки, шумят чужие города. О, странствие мое земное! Мой мир во мне, мой мир со мною. Не убежать, не отдохнуть. Но я судьбу свою, как ношу, с отяжелевшего плеча, не бойся, бедный мой, не сброшу и не обижу сгоряча. Мне больше нет пути иного. Мне неоткуда ждать чудес. Где опаленная листва шумит, шумит Мы лампу закроем газетным листом. О самом прекрасном, о самом простом разговаривать будем мы. Откуда нашлись такие слова?

Неужто мы их придумали сами? Тихими, тихими голосами разговаривать будем мы. Откуда мысли такие взялись? Едва замолчав, начинаем снова. Уже понимая друг друга с полслова, разговаривать будем мы. Откуда чувства такие пришли?

Наперебой, ничего не скрывая, глаза от волнения закрывая, разговаривать будем мы. Что это, радость или печаль? Не удивляясь, не понимая, закуривая и спички ломая, разговаривать будем мы. Наконец наступит какой-то миг Великая, радостная, святая, перебив, оттеснив, растолкав слова, властно вступает в свои права любовь или дружба?

Хранят изустные творенья и рукотворные холсты неугасимое горенье желанной людям красоты. Людьми творимая навеки, она понятным языком ведет рассказ о человеке, с тревогой думает о нем и неуклонно в жизни ищет его прекрасные черты. Чем человек сильней и чище, тем больше в мире красоты. И в сорок пятом, в сорок пятом она светила нам в пути и помогла моим солдатам ее из пламени спасти.

Для всех людей, для всех столетий они свершили подвиг свой, и этот подвиг стал на свете примером красоты земной. И эта красота бездонна, и безгранично ей расти.

Опять хожу по улицам и слышу, как сердце тяжелеет от раздумья и как невольно произносят губы еще родное, ласковое имя. Пока еще мы рядом, превозмогая горький непокой, твержу упрямо: Как должен свет упасть на подоконник? Что - измениться за окном? Какое сказать ты должен слово, чтобы сердце вдруг поняло, что не того хотело.

Но резче и иначе у окон копошится полумгла. И девушка уйдет, уже не плача не понимая, как она могла. Меня на перекрестке ударом останавливает сердце Оно как будто бы куда-то рвется. Оно как будто бы о чем-то шепчет. Его как будто бы переполняет горячая, стремительная сила. Еще бы одного мне человека, чтоб губы человечьи говорили, чтоб голос человеческий звучал. Чтоб ты мне позволяла, не робея, к такому человеку приближаться и слушать за стеною гимнастерки его большое ласковое сердце.

Ты очень многих очень верно любишь, но ты недосчиталась одного. Я опущу глаза и не отвечу: Но ветер их остудит. Очень прямо пойду вперед, расталкивая снег. Начальник на далекой новостройке, чекист, живущий в городе Ростове, поэт, который ходит по дорогам, смеется и выдумывает правду.