Menu
07.07.2014| Ольга| 5 комментариев

Михаил Юрьевич Лермонтов. Личность поэта и его произведения Нестор Котляревский

У нас вы можете скачать книгу Михаил Юрьевич Лермонтов. Личность поэта и его произведения Нестор Котляревский в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Во всех, и веселых, и печальных, стихотворениях высказана одна и та же мысль — мысль о том, что единственным спасением и утешением в его страдальческой жизни была эта страсть, рано в нем проснувшаяся [4] и дорогая ему, несмотря на все разочарования.

Лермонтов был искренен, когда говорил о силе и благотворном влиянии этой страсти. Действительно, его рассудок, разлагавший все чувства, имел менее всего власти над этим чувством: Он сам признавал, что для его всегда влюбленной души покой —. Но любовь неразрывно была сплетена в его сердце с печалью:. В любви Лермонтов был мечтатель, также неисправимый.

Влюбляться ему, конечно, приходилось пока в своих сверстниц; они подрастали, становились барышнями, он оставался мальчиком и мог играть при них только роль поверенного или шафера [5]. Эта роль, конечно, сердила и огорчала поэта, который вдобавок не мог убедить себя в том, что наружность его привлекательна. Он стал считать естественное развитие женских чувств черной изменой и обманом; увлекался по-прежнему, но не упускал случая при каждом новом любовном порыве нарисовать себе картину его печальных последствий.

Вот почему в его любовных мотивах к гимну любви всегда примешивается печальная мелодия отвергнутого или обманутого сердца. Сколько нелестных эпитетов сказал он в своих стихах по адресу женщин!

Женщина и измена были для него часто синонимами; перед ним все мелькал лик неверной девы. Но когда он писал эти строфы, он все это чувствовал, и иногда так глубоко, что чувство выливалось в настоящую художественную форму. Но пусть суровый ум умерял восторг любви печальным раздумьем; при всей своей меланхолии поэт никогда не мог сказать, что он в любви разочаровался и стал ей недоступен.

Он был слишком доступен ей и, зная свою слабость, защищался притворным хладнокровием и презрением. Забыть своей любви он не мог и говорил:. И этому Богу любви, не только торжествующему, но и низложенному, он в юные годы чаще всего молился.

Нельзя сказать, однако, что эта молитва мирила поэта с людьми. И в ней звучал вопрос — да стоит ли любить, когда столько страданий сопряжено с этой радостью?

А за этим вопросом следовал другой — почему люди бывают так неискренни и жестоки, и если они таковы, то не лучше ли от них отвернуться? Даже если они отвечают любовью на любовь, то и тогда не предпочесть ли одиночество? И Лермонтов как будто следовал этому правилу, если не в любви к женщине, то в чувстве дружбы. В годы, когда зрел талант Лермонтова, культ дружбы и в жизни, и в стихах был особенно развит. Но в стихотворениях нашего молодого пессимиста таких мотивов почти совсем нет; есть два-три стихотворения, в которых он прощается с чувством дружбы, и лишь одно, в котором он ее приветствует.

Кажется, что и на самом деле у него в те годы близких друзей-сверстников не было… Это очень характерно. Итак, анализ ума коснулся и этих двух чувств, столь естественных и столь наивных в юношеском возрасте. Любовь и дружба вместо того, чтобы отвечать на запросы ума и сердца, как это обыкновенно в юности бывает, сами ставили молодому философу труднейший вопрос о своем нравственном оправдании. Если встреча с людьми вызывала такую тревогу в юной душе Лермонтова — можно было предположить, что хоть природа окажет на него успокаивающее влияние.

Он любил природу, и — если судить по его стихотворениям — в юные годы не меньше, чем в зрелые. Созерцание ее красоты его умиротворяло. Кавказ в особенности поразил Лермонтова своей дикой красотой, в которой буря и покой так таинственно сливались [6]. Толпы звезд и ночные своды казались поэту залогом каких-то обещаний Божиих, хотя он и чувствовал, что ему не придется быть свидетелем их исполнения.

В сущность этих Божиих обещаний поэт тогда еще не вникал: Поэт, очевидно, представлял себе Бога слишком ревнивым и жестоким. Иногда казалось ему, что и Бог любит песни и разрешает своим ангелам полуночи петь их, когда они несут в своих объятьях младую душу, которая в мире слез и печали осуждена томиться и сквозь сон души, среди скучных песен земли, вспоминать о песне небесной.

Были же мирные, хоть и печальные чувства, которые природа и Бог вселяли в это тревожное сердце! Ему самому было ясно, что покой, о котором он вздыхал, есть отрицание всей его душевной и духовной сущности.

Про свое сердце Лермонтов говорил:. Лермонтов был убежден, что он призван свершить нечто великое. Понятно, что поэт и наслаждался этим миром, и жил в нем как его воображаемый участник, как его герой. Но сама жизнь охлаждала на каждом шагу эту чрезмерно пылкую фантазию, и ранняя меланхолия находила себе новую пищу в дисгармонии мечты и действительности.

Несмотря на все разочарования, мечта Лермонтова никогда не желала признать себя побежденной. Она успела пустить глубокие корни в сердце поэта. Постоянное желание быть участником великих дел, хотя бы и неясных, повлекло за собою уверенность в том, что этот сон должен осуществиться. Мысль об осуществлении его совпала у Лермонтова с мыслью о собственном призвании.

Поэт не скрывал своих гордых дум. Он открыто признавался, что ищет славы, что хочет во всем дойти до совершенства, что он страдает оттого, что в настоящем все не так, как бы ему хотелось… он чувствовал в себе темперамент бойца и в своих стихотворениях часто говорил о бойце-воине и бойце-поэте. Он сам себе пророчил эту славную будущность и был очень нескромен, когда говорил о своем призвании:.

Лермонтов нам не сказал, что именно желал он совершить достойного бессмертия и величия. Всегда им кажется, что они делают не то, что следует. В годы, о которых мы говорим, Лермонтов отдавался этим мечтам о своем великом призвании с легковерием ребенка, хотя каждый прилив таких героических чувств был неразрывно связан с таким же наплывом сомненья.

Фантазия Лермонтова вообще не была скупа на темные краски, и потому раз только ему запала в голову мысль, что он будет гоним людьми за высокие идеалы, за стремление к великим, хотя и туманным подвигам, он не замедлил развить эту мысль до ее последних крайностей. Он вырисовывал целую картину нравственных и физических мучений, действующим лицом которой являлся он сам.

Мы приведем для примера наиболее характерные выдержки, где основная мысль о жалкой и страшной участи, которая ожидает поэта, выражена наиболее ярко:. Читая такие и подобные им тирады, хочется сказать Лермонтову словами одного из его героев: Но в них была и истина. Что Лермонтов, при всем своем пессимизме, искал такого сближения с жизнью и людьми, и что он, насколько ему позволяли его годы и условия жизни, зорко следил за тем, что на земле, вблизи его и вдали его, творилось — на это есть прямые указания в его юношеских стихотворениях.

Но поэт говорил слова, которым сам не верил. В этом проклятии земле звучала, в сущности, большая любовь к ней. Прежде чем просить смерть раздробить землю, он признавался сам себе:. Искренность этих последних слов подтверждается и другими стихотворениями. Но одной любви мало для того, кто жаждет великого подвига. Надо же знать, с каким сочетать ее действием. Нельзя требовать от юного мечтателя, чтобы он на этот вопрос ответил сразу и вполне определенно.

Достаточно будет, если он себя начнет подготовлять к решению, выясняя себе, с чем именно должно бороться. А как бороться с тем, что считаешь злом, какой избрать путь для подвига — это должна указать сама жизнь, если только она протечет в условиях благоприятных для этих поисков и не оборвется слишком рано. И Лермонтов с ранних лет торопился развить в себе строгое критическое отношение к жизни.

Его юношеский взгляд на жизнь был значительно шире, чем можно было предполагать, судя по впечатлениям, какие ему могла дать замкнутая обстановка, в которой он вырос. Оказывается, что Лермонтов рано успел задуматься не только над общими этическими вопросами, но вдумывался и в вопросы общественно-политические, от которых, казалось, жизнь держала его в таком отдалении.

Но такое вольнолюбие сомнительного свойства находило свою поправку в более сознательном отношении к свободе. В юношеских тетрадях Лермонтова встречается немало заметок и стихов, в которых он прямо касается политических событий своего времени. Суждения его о них самые свободомыслящие, для тех годов даже очень смелые. Пусть все это незрело и непродуманно, но очевидно, что мысль Лермонтова начинала работать в этом направлении очень рано, и некоторые его позднейшие стихотворения, заподозренные в либерализме, были, как видим, не капризом, а плодом раздумья.

Есть одно стихотворение, очень умное и красивое — привет какому-то певцу, который был изгнан из страны родной, но, очевидно, не за любовь к музам:. Эти первые гражданские мотивы лермонтовской поэзии указывают, что наш юный пессимист вовсе не был так далек от людей и жизни, как ему хотелось себя самого в этом уверить. Да и был ли он пессимистом? В его юношеских тетрадях попадаются, правда, изредка, совсем жизнерадостные мысли. Иногда эта жизнерадостность является с примесью иронии:.

Все эти порывы радостных и радужных чувств — возражение самому себе на слишком поспешные печальные выводы из житейских впечатлений. Но счесть их за конечную поправку этих печальных выводов нельзя: Так сбивчивы, противоречивы, недосказаны и невыношенны все суждения юного Лермонтова о жизни и людях. Перед ним ряд загадок, который поэт стремится решить во что бы то ни стало. Решение, какое он дает им, иногда повышает в нем симпатичные и радостные чувства, иногда, наоборот, вызывает самые печальные и злобные.

Эта смена настроений повергает его в большую тревогу и боязнь, что он никогда не решит трудной задачи, никогда ясного пути перед собой не увидит. Среди юношеских стихотворений Лермонтова сохранилась одна весьма откровенная исповедь, в которой поэт как будто бы хотел сомкнуть в одно целое все волновавшие его в те годы чувства и мысли.

Вспомним ее частями, чтобы закруглить словами самого поэта все уже сказанное о его юношеских мечтах, думах и настроениях. Исповедь очень туманная, как видим; ряд ощущений мимолетных, ряд набежавших мыслей и картина близкой смерти, которая должна разрешить всю эту путаницу. Ясного сознания прожитого момента нет, нет и никаких видов на будущее. Сумерки души — как говорит поэт. И действительно, такие сумерки лежали тогда над душой Лермонтова [10]. Да и могло ли быть иначе, когда самые трудные этические вопросы жизни обступали молодой ум и он в решении их должен был полагаться на впечатления минуты?

И минутами поэт и любил людей, и ненавидел их, и искал их встречи, и сторонился от них. Минутами верил, что ради них призван действовать, затем не верил в свое призвание; минутами проклинал мир, а затем пророчил ему счастливую будущность.

Во всех этих колебаниях и противоречиях было только одно постоянное — ощущение боли от растерянности перед нравственными требованиями, которые ставишь себе самому и окружающим людям.

Как в ночь звезды падучей пламень, Не нужен в мире я. Хоть сердце тяжело, как камень, Но все под ним змея. Меня спасало вдохновенье От мелочных сует; Но от своей души спасенья И в самом счастье нет. Молю о счастии, бывало, Дождался наконец, И тягостно мне счастье стало Как для царя венец. И все мечты отвергнув снова, Остался я один — Как замка мрачного, пустого Ничтожный властелин. Хоть бегут по струнам моим звуки веселья, Они не от сердца бегут; Но в сердце разбитом есть тайная келья, Где черные мысли живут.

Слеза по щеке огневая катится, Она не из сердца идет. Что в сердце, обманутом жизнью, хранится, То в нем и умрет. Не смейте искать в сей груди сожаленья, Питомцы надежд золотых; Когда я свои презираю мученья, Что мне до страданий чужих?

Чтоб бытия земного звуки Не замешались в песнь мою, Чтоб лучшей жизни на краю Не вспомнил я людей и муки, Чтоб я не вспомнил этот свет, Где носит всё печать проклятья, Где полны ядом все объятья, Где счастья без обмана нет. И что такое жизнь? Мы пьем из чаши бытия С закрытыми очами, Златые омочив края Своими же слезами;. Когда же перед смертью с глаз Завязка упадает, И все, что обольщало нас, С завязкой исчезает;. Тогда мы видим, что пуста Была златая чаша, Что в ней напиток был — мечта.

И что она — не наша! Оборвана цепь жизни молодой, Окончен путь, бил час — пора домой, Пора туда, где будущего нет, Ни прошлого, ни вечности, ни лет; Где нет ни ожиданий, ни страстей, Ни горьких слез, ни славы, ни честей, Где вспоминанье спит глубоким сном, И сердце в тесном доме гробовом Не чувствует, что червь его грызет. Устал я от земных забот….

Ужели захочу я жить опять, Чтобы душой по-прежнему страдать И столько же любить? Всесильный Бог, Ты знал: Словам моим верить не станут, Но клянуся в нелживости их: Кто сам был так часто обманут, Обмануть не захочет других. В ребячестве моем тоску любови знойной Уж стал я понимать душою беспокойной; На мягком ложе сна, не раз, во тьме ночной, При свете трепетном лампады образной, Воображением, предчувствием томимый, Я предавал свой ум мечте непобедимой: Я видел женский лик, он хладен был как лед, И очи — этот взор в груди моей живет; Как совесть, душу он хранит от преступлений; Он след единственный младенческих видений.

И деву чудную любил я, как любить, Не мог еще с тех пор, не стану, может быть. Я не могу любовь определить, Но это страсть сильнейшая!

Лишь глас залетный херувима Над сонной демонов толпой. И отучить не мог меня обман; Пустое сердце ныло без страстей, И в глубине моих сердечных ран Жила любовь, богиня юных дней; Так в трещине развалин иногда Береза вырастает молода И зелена, и взоры веселит, И украшает сумрачный гранит. И о судьбе ее чужой пришлец Жалеет. Беззащитно предана Порыву бурь и зною, наконец, Увянет преждевременно она; Но с корнем не исторгнет никогда Мою березу вихрь: Люблю я солнце осени, когда, Меж тучек и туманов пробираясь, Оно кидает бледный, мертвый луч На дерево, колеблемое ветром, И на сырую степь.

Люблю я солнце, Есть что-то схожее в прощальном взгляде Великого светила с тайной грустью Обманутой любви; не холодней Оно само собою, но природа И всё, что может чувствовать и видеть, Не могут быть согреты им. Так точно И сердце: Зачем вторично сердцу подвергать Себя насмешкам и словам сомненья? Я памятью живу с увядшими мечтами, Виденья прежних лет толпятся предо мной, И образ твой меж них, как месяц в час ночной Между бродящими блистает облаками.

Мне тягостно твое владычество порой; Твоей улыбкою, волшебными глазами Порабощен мой дух и скован, как цепями. Что ж пользы для меня? Я знаю, ты любовь мою не презираешь, Но холодно ее молениям внимаешь. Так мраморный кумир на берегу морском. У врат обители святой Стоял просящий подаянья Бессильный, бледный и худой От глада, жажды и страданья. Куска лишь хлеба он просил, И взор являл живую муку, И кто-то камень положил В его протянутую руку. Так я молил твоей любви С слезами горькими, с тоскою; Так чувства лучшие мои Обмануты навек тобою!

Я не люблю тебя; страстей И мук умчался прежний сон; Но образ твой в душе моей Всё жив, хотя бессилен он.

Другим предавшися мечтам, Я все забыть его не мог; Так храм оставленный — всё храм, Кумир поверженный — всё Бог! Так жизнь скучна, когда борений нет. Источник страсти есть во мне Великий и чудесный; Песок серебряный на дне, Поверхность лик небесный; Но беспрестанно быстрый ток Воротит и крутит песок, И небо над водами Одето облаками. Имеются также сведения, что Лермонтов ссорился с профессорами на экзаменах, а при тогдашних взглядах на субординацию такие стычки с начальством не могли, конечно, пройти даром.

Отразились ли они непосредственно на положении Лермонтова в университете, неизвестно, но только в году мы застаем поэта в Петербурге со свидетельством от московского университета в том, что он прослушал двухлетний курс лекций и выбыл из числа слушателей.

Московский период в жизни Лермонтова окончился, когда ему было восемнадцать лет. Чем мог поэт помянуть эти годы? Жизнь текла однообразно, разделенная между семейными и светскими интересами, хождением в университет и домашними занятиями. Для света Лермонтов был еще слишком молод, а в семье, несмотря на окружавшую его всеобщую любовь, положение его было не из легких.

Профессора давали мало пищи его уму, а шумная, но вместе с тем идейная жизнь товарищей не находила себе отклика. Домашние занятия шли зато правильно и успешно; юноша быстро развивался, читал много, размышлял и наблюдал. Недостаток внешних впечатлений вознаграждался, таким образом, для Лермонтова усиленной внутренней жизнью, тем анализом собственных чувств и мыслей, которому он всецело отдался.

Плодом этого анализа была очень спешная и напряженная литературная работа. В этих стихах и поэмах перед нами развертывается очень характерное миросозерцание совсем юного философа, стремящегося преодолеть необычайную трудность тех сложных этических проблем, на которые его наталкивала пока не столько сама жизнь, сколько раздумье о ней. Когда мы, ознакомившись с условиями, в которых протекало детство и юность Лермонтова, переходим к чтению его стихотворений, относящихся к этой эпохе, нас поражает в них несоответствие между поэтическим вымыслом автора и тем, что ему дала жизнь.

Несложные и очень обыденные житейские явления не согласуются со сложным и совсем необычным духовным миром юного мечтателя. Юношеские стихотворения Лермонтова затрагивают широкий круг вопросов и частного, и общего характера. Они частью скользят по ним, частью дают на них ответы.

Соединяя эти разрозненные ответы в одно целое, мы получаем в итоге довольно своеобразную житейскую философию. Она иногда до того безотрадна и мрачна, до того нервна и подчас болезненна, что читатель, незнакомый с обстоятельствами жизни самого поэта, готов пожалеть гонимого, оскорбленного и несчастного человека, детские впечатления которого излились в таких скорбных и отчаянных песнях.

Но мы знаем, что Лермонтов не был ни гоним, ни несчастен, ни даже оскорблен. Он был от природы меланхолик, не по годам умен, очень впечатлителен и большой мечтатель — умен прежде всего, и, конечно, этот перевес ума, эта способность, не довольствуясь впечатлением, расчленять его и продолжать его в выводах, сыграла не последнюю роль в укреплении того печального взгляда на жизнь, с которым Лермонтов с детства сроднился.

Ранний ум старит ребенка, и преждевременная утрата детской наивности вредно отражается на нем. Эта утрата может стать источником подозрительности и желчности, которая способна заставить человека думать, что природа его обидела, обошла на жизненном пиру, тогда как на самом деле она его слишком одарила.

Значения этих случайностей отрицать нельзя, они важны и могли иметь свое влияние на впечатлительную душу юноши, но они такое обыденное явление в жизни многих людей, что едва ли могут быть названы настоящей причиной того мрачного мировоззрения, которое открывается нам в юношеских стихах Лермонтова.

И наконец, все эти огорчения искупались житейскими удобствами, заботливостью и теплой любовью, которой было окружено детство этого капризного ребенка. Главный родник лермонтовского настроения заключается в самом душевном складе поэта, который дан был ему природой, предрасполагал его к ощущениям известного порядка, оберегал от других, и источников которого никто не уловит и не объяснит.

Природа создала Лермонтова, по существу, меланхоликом и мечтателем, и мы можем только проследить, как на этот основной фон ложились временами более темные или более светлые краски. Уже в юношеских стихах Лермонтова заметна одна черта, которая должна была усилить в нем его пристрастие к печальному.

Это была ранняя склонность анализировать умом свои чувства и привычка восполнять мечтой недостаток живых впечатлений. Лермонтов прожил свое детство и первые годы юности в кругу очень тесном. Интерес дня сосредоточивался на семейных мелочах; широкого общественного кругозора у людей, его окружавших, не было; вопросы литературы были вопросами книжными, а не живыми.