Menu
24.07.2014| enineth| 3 комментариев

С тобой, Балтика! Николай Михайловский

У нас вы можете скачать книгу С тобой, Балтика! Николай Михайловский в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Новинки современной украинской поэзии. ТОП-5 сборников современной украинской поэзии. Самые дорогие книги мира. Лучшие книги о вампирах. Обзор популярных книг жанра фэнтези.

Самые лучшие книги о любви. Самые лучшие книги о женщинах. Топ-5 эротических романов в истории. ТОП-7 книг для летнего отпуска.

Читаем вместе с ребенком. Лучшие детские книги о животных. Развивающие книги для самых маленьких. Современная украинская детская книга. Он бы рассказал о последующих событиях. В этом деле ему принадлежит далеко не последняя роль….

Контр-адмирала Юрия Федоровича Ралля знали многие, в том числе и автор этих строк. Трудно сказать, что покоряло в этом человеке: Все это как-то сочеталось в нем, запоминалось и его лицо со своеобразной дон-кихотовской бородкой и добрым прищуром много повидавших глаз. Война застала Ралля на посту начальника минной обороны Балтийского флота. А через месяц, в дни, о которых идет речь, ему было поручено совсем необычное задание: Никто не сообщал, для чего это нужно, никто не раскрывал замысла предстоящей операции.

Под началом Ралля было немало разных кораблей, в том числе и тральщики. Какой-то из них должен был принять на себя опасный груз и провезти его по Финскому заливу, усеянному минами. Выбор пал на тральщик старшего лейтенанта Дебелова. Мы стояли на Большом Кронштадтском рейде, готовые к выходу в море. Вдруг с берегового поста принимают семафор: Я заторопился в штаб.

Ралль без лишних предисловий объяснил суть дела: Обстановка на море, сами знаете. А время не ждет… Грузитесь и немедленно выходите. Задание от самого высокого начальства. Я вернулся на корабль, стоявший в полной готовности. Загремела цепь, и якоря, вынырнув из воды, послушно легли в клюзы. Мы взяли курс на Ораниенбаум, к самому далекому причалу, где уже ждали груженные бомбами тележки. Я принял футляр, бережно перенес его в каюту и спрятал в бельевой ящик кровати.

Попрощались, зазвучала привычная команда: Так шутили тогда моряки. Ни Ралль, ни я, ни тем более все остальные, находившиеся на вахте, не знали, почему мы держим курс на Эзель и зачем у нас на борту столько бомб. Вода серебрилась, и на востоке блеснула алая полоса зари. Но опасность таилась в воде, рассекаемой острым форштевнем.

Проходили самый сложный район… Похожий на скалу, выступавшую из воды, высился нос танкера, подорвавшегося на мине. Очевидно, команду сняли, только этот полуобгорелый нос торчал из воды, как напоминание об опасности. Мы шли осторожно, все время чувствуя близкую опасность. Новая мина не заставила себя ждать. Она неожиданно объявилась у самого борта. Розовело небо, занимался новый день. Корабль входил в воду Моонзундского архипелага. Тут уж были не страшны ни авиация, ни корабли противника.

Береговые батареи могли в любой момент нас надежно прикрыть. А вот и бухта Куресааре. Мост между материком и островом проложен. Последним я осторожно вынес с тральщика шкатулку с детонаторами, пролежавшую весь путь среди моего постельного белья. Даже летчики полка не знали, чем вызван быстрый перелет в Эстонию. На острове они разместились в пустующих классах школы и стали ожидать. Они проводили все дни в подготовке к дальним рейсам. Их тоже требовалось определить. Лишь вечерами Евгений Николаевич Преображенский брал в руки баян, вокруг собирались летчики.

И дорогие русские мотивы согревали душу. За баяном Преображенский отдыхал от напряженного рабочего дня. Дальше рассказывает бывший стрелок-радист из экипажа Преображенского, когда-то бедовый малый, а ныне степенный гвардии подполковник запаса Владимир Макарович Кротенко, неутомимый собиратель всего, что связано с историей полка. Готовьте радиоаппаратуру и оружие. Скоро полетим на задание…. А новым заданием был полет на Берлин. Трасса, протяженностью километров, из них километров над Балтийским морем.

Восемь часов в воздухе, в тылу врага…. Ильюшина готовились к ответственной операции. Успех воздушных рейдов зависел не только от мастерства летного состава. Но и от… погоды! Если летчики, штурманы и стрелки подчинялись приказу, то погода никому не подчинялась.

Возвращались они с одним и тем же неутешительным известием: Но 6 августа они вернулись из полета повеселевшими. Владимир Макарович Кротенко вспоминает последний инструктаж: Вы все коммунисты и комсомольцы, и у командования нет никаких сомнений в том, что это задание партии и правительства вы выполните образцово…. Затем продолжался разговор о курсах, которыми пойдут самолеты, о бомбовой нагрузке, о том, как уходить от истребителей и уклоняться от зенитного огня.

На карте Берлина, раскинувшегося на 88 тысячах гектаров, условными значками были отмечены 22 авиационных и авиамоторных завода, 7 электростанций, 13 газовых заводов, 22 станкостроительных и металлургических завода, 7 заводов электрооборудования, 24 железнодорожные станции. Объектов для бомбардировки было предостаточно…. Это было 7 августа в 20 часов 30 минут.

Одна за другой отрывались тяжелые машины от земли. Наверно, у каждого кольнуло в сердце: И вдруг в наушниках слышен голос Преображенского: По стеклам кабины застучали крупные капли дождя.

Машину резко бросает, сбивая с курса. Пять минут трепало самолеты в этой грозовой преисподней, но летное искусство Преображенского и других пилотов побороло силы стихии. Сначала мы, а потом и другие самолеты вырвались из облачности. Пролетев южнее острова Борнхольм, развернулись на юг. Впереди с левой стороны Штеттин, неподалеку от него виден освещенный аэродром. То и дело принимаешь яркую звезду за приближающийся истребитель с включенной фарой. Сделав промер, штурман Хохлов сообщает командиру.

Теперь нам понятно, почему медленно приближаемся к цели. Сильный встречный ветер нам на руку: Между Штеттином и Берлином дважды ниже нас прошел узкий луч прожектора. Немецкие летчики, видимо, летали в зоне ПВО, но нас не обнаружили. Ваня Рудаков неподвижно застыл у пулемета. Руки у Преображенского мерзнут на штурвале. Но это не беда. С семикилометровой высоты хорошо виден большой город.

Усыпанный тысячами огней, он распростерся, как паук. Рано все же поспешил Геббельс сообщить об уничтожении советской авиации…. В кабину проникает характерный запах сработавших пиропатронов.

Тяжелые бомбы устремляются вниз…. Надо обязательно увидеть взрывы наших бомб. Через минуту полыхнули два желтовато-красных взрыва. Докладываем Преображенскому и Хохлову. В Берлине гаснет свет, кварталы один за другим погружаются в темноту.

Вокруг самолета клокотали разрывы зенитных снарядов. Вряд ли дотянем до Балтийского моря, собьют, мелькнула тревожная мысль. Она исчезла, когда я увидел, с каким искусством Преображенский маневрирует, и мы уходим от разрывов.

В затемненном Берлине вспыхнул пожар. Это бомбили наши боевые товарищи. Евгений Николаевич круто менял направление и высоту, мы шли на приглушенных моторах.

Через тридцать минут, показавшихся очень долгими, мы летели над балтийскими волнами. Уже под утро сели на наш маленький аэродром. Вслед за нами посадили машины и остальные летчики. Все, за исключением старшего лейтенанта Ивана Петровича Финягина, штурмана лейтенанта Дикого, радиста Морокина и стрелка-краснофлотца Шуева.

Они погибли от зенитного огня берлинской зоны ПВО. По русскому обычаю, он трижды поцеловал Преображенского и Хохлова. Утомленные трудным полетом, мы вскоре заснули… Разбудила громкая команда начальника штаба группы капитана Комарова.

Сонные встали в строй. И сразу пропала усталость, как только услышали, что Верховный Главнокомандующий поздравляет нас с успешным выполнением задания. Характерно, что после нашего налета берлинское радио сообщило: Действиями истребительной авиации и огнем зенитной артиллерии основные силы англичан были рассеяны. Англичане в ответ на эту фальшивку передали опровержение: К сожалению, в первом полете не все экипажи дошли до Берлина. Над немецкой землей так же, как и у нас, по ночам поднимали баллоны воздушного заграждения на высоту пять с половиной километров.

Тяжело было видеть слезы огорчения на лице этого большого, сильного человека. Он был значительно труднее первого. Хотя погода улучшилась, но зато мы летели в сплошных вспышках снарядов зенитной артиллерии. Между Штеттином и Берлином огонь с земли внезапно прекратился, и в ночном небе появились истребители противника. Два немецких самолета с яркими фарами пролетели почти над нами. Но рискованно было обнаружить себя. Вскоре чуть ниже нас пролетел еще один фашистский истребитель.

А через десять минут наш самолет вновь окунулся в море зенитного огня. К нам давно уже пристроился какой-то самолет и упорно следовал рядом. Летевший рядом самолет исчез. Там, на земле, мы вскоре увидели четыре взрыва, один из них вызвал зарево пожара. В воздухе участились вспышки зенитных снарядов… Внимательно наблюдаю за удаляющимся Берлином. Под утро приземлились на аэродроме. После доклада командующему с наслаждением легли на землю, покрытую густой душистой травой.

Приземлившись, он расцеловал техника, готовившего самолет. Теперь Афанасий Иванович и его штурман Евгений Шевченко, как и остальные члены экипажа, чувствовали себя счастливыми: Налеты советской авиации привели Гитлера в ярость. Фашистским войскам, готовившимся атаковать Моонзундский архипелаг, была отправлена срочная телеграмма:.

После сообщения нашей прессой о повторных налетах английское радио еще раз сообщило: Комментаторы явно перестарались, сообщив, что аэродромы русских где-то на востоке, сделав недвусмысленный намек на Эстонию….

Фашистское командование приняло это к сведению. На цель было сброшено килограммов бомб, в том числе 48 зажигательных бомб крупного калибра. И вот общий итог: Полеты требовали предельного напряжения физических и душевных сил. Какой бы выдержкой ни обладали люди, но ведь они не из железа. И потому случалось, что у самого аэродрома руки летчиков не могли больше справиться со штурвалом, глаза слипались от усталости. Не дотянув какие-то сотни метров до посадочной площадки, самолеты иной раз падали, разбивались.

Так погиб экипаж старшего лейтенанта Н. Вместе с летчиком погибли штурман лейтенант И. Николаев, радист сержант С. В Берлине не допускали мысль, что на них посыпятся русские бомбы. А когда это случилось, писали панические письма на фронт. Война с Россией уже стоит нам многих сотен тысяч убитых. Мрачные мысли не оставляют меня. Последнее время ночью к нам прилетают бомбардировщики. Всем говорят, что бомбили англичане, но нам точно известно, что в эту ночь нас бомбили русские. Они мстят за Москву.

Берлин от разрывов бомб сотрясается… И вообще скажу тебе: Родные Вилли Фюрстенберга служили на артиллерийском заводе. Завода больше не существует! Родные Вилли погибли под развалинами.

Ах, Эрнст, когда русские бомбы падали на заводы Сименса, мне казалось, все проваливается сквозь землю. Зачем вы, Эрнст, связались с русскими. Неужели было нельзя найти что-либо поспокойнее. Я знаю, Эрнст, ты скажешь мне, что это не мое дело… Но знай, мой дорогой, что здесь, возле этих проклятых военных заводов, жить невозможно.

Все мы находимся словно в аду. Пишу я серьезно и открыто, ибо мне теперь все безразлично… Прощай! Мы сидим в подвалах. Я не хотела писать тебе об этом… Здесь взрывались бомбы. Разрушены многие заводы и дома. Мы так измучились и устали, что просыпаемся в момент разрыва бомб.

Вчера с половины двенадцатого до половины пятого утра хозяйничали летчики. Нам было очень плохо. Я начинаю бояться каждой наступающей ночи. С Брунгильдой мы пошли в бомбоубежище. Там сказали, что это были русские летчики. Подумай только, откуда они летают?! Скажу тебе, что у нас каждую ночь воздушная тревога. Иногда два-три раза в ночь. Мы прямо-таки отчетливо слышим, как русские ползают над нашими головами, у них характерный монотонный гул самолетов.

Они бросают адские бомбы. Что же будет с нами, Генрих? Берлинцы не могут переносить воздушных налетов. После объявления воздушной тревоги начинают метаться… Каждое сообщение об интенсивном налете на Лондон и Москву вызывает чувство страха у многих жителей Германии. Они боятся ответных налетов. В середине августа ночью упало пять крупных бомб русских в центральной части города. Ставка Верховного Главнокомандующего не задавалась целью разрушать город, как это делали гитлеровцы, бомбардируя советские города.

Теперь, с дистанции времени, становится ясно и другое: И тогда весь мир понял: Борьба развернулась с одинаковой силой на суше и на море. Первую боевую школу он прошел в Испании. В качестве советника командира флотилии миноносцев республиканского флота Рамиреса он ходил в походы навстречу транспортам с оружием из Советского Союза и не раз принимал участие в боях с кораблями мятежников.

С первых дней Отечественной войны корабли под его командованием охраняли вход в Рижский залив и они же под флагом контр-адмирала Дрозда шли в бой против фашистских кораблей, пытавшихся завладеть важнейшими коммуникациями. Не случайно немецкие радиостанции трубят на весь мир:. А уйти отсюда было не просто: Трибуц приказал вызвать командиров соединений, командиров кораблей, штурманов и сообщил:. Пеценко, щеки которого разрумянились от неожиданной похвалы, подтвердил, что другого выхода нет.

Вам вместе с гидрографами поручаю пройти канал, промерить глубину, нанести данные на карту, а я сейчас же свяжусь с начальником Балттехфлота Гребенщиковым и прикажу срочно выслать из Пальдиски земснаряды. Будем углублять и расширять канал с таким расчетом, чтобы не позже, чем через трое суток, начать проводку кораблей. Хлопали зенитки, взахлеб строчили пулеметы.

Они дошли до самого выхода из пролива, повернули обратно, еще раз обследовали глубины, то и дело корабль стопорил ход и гидрографы выставляли вешки на границе фарватера. Он долго пристально всматривался в узкую извилистую морскую дорожку, испещренную цифрами. Никто не решался нарушить тишину. Все ждали, пока командующий скажет свое слово. Это только часть дела. Времени мало, и мы сможем подрыть в двух-трех местах, не больше. Есть еще одна радикальная мера: Сколько у вас груза?

Тогда меньше риска сесть на мель. Из кладовых моряки извлекли запасные части, детали, оборудование…. Механизмы пустили на полный ход, стараясь из них выжать максимум того, на что они были способны.

Закрутились барабаны, поднимая вверх черпаки с грунтом. Время от времени появлялись немецкие самолеты, бросали бомбы, обстреливали работавших пулеметным огнем. Буксиры повели его по фарватеру. Над морем стелилась дымка, местами туман сгущался и горизонт совсем не просматривался. Впрочем, на это сетовать не приходилось. По крайней мере можно было рассчитывать, что отряд не заметит немецкая авиация. Светлело, но туманная дымка не рассеивалась. И это было как нельзя кстати.

Плохая видимость и низкая облачность по-прежнему прикрывали крейсер от воздушных атак. Корпус крейсера коснулся грунта, и мы не на шутку встревожились. Но надо было торопиться. Снова дали самый малый ход вперед. Ориентировались по слабым огонькам буев, стараясь не выйти за границы фарватера. А нос крейсера упорно сидел на мели. Наконец, снялись с этой проклятой банки, вышли на середину фарватера и осторожно продолжали свой путь курсом на Таллин. С приходом кораблей на Таллинский рейд наши силы умножились.

Мы радовались, выйдя на берег и глядя на четко выступавшие темные силуэты эскадренных миноносцев, сторожевиков, тральщиков. Теперь было ясно, что при поддержке корабельной артиллерии можно держаться дальше…. А между тем огненный шар войны быстро катился к Таллину.

По широкой асфальтированной дороге на попутном грузовике я ехал в бригаду морской пехоты полковника Т. Парафило, сражавшуюся на юго-восточном участке фронта. Грузовичок проносится по местам, где не видно ни одной живой души. Между тем мы уже в районе боев. Как только останавливается машина, смолкает мотор, среди лесной тишины слышны разрывы снарядов, пулеметные трели и ясно различается сухой треск винтовочных выстрелов.

Узнаю полевую типографию бригадной многотиражки, где я был несколько дней назад. Боец указывает мне тропинку на командный пункт части. В землянке у телефонного аппарата седой подполковник. И только подполковник невозмутим. Минут пятнадцать назад КП бригады обстрелян противником из минометов и временно нарушилась связь с батальонами, которые сражаются на сухопутных рубежах. Проверив мои документы, он объясняет, что обстановка напряженная, и рекомендует пока что связаться с редакцией.

Я говорю о своем желании повидаться с начальником политотдела Ф. Мы с ним давние знакомые. Он был лектором Политуправления КБФ. Наверняка он в батальонах, на переднем крае.

Может, случайно встретитесь в редакции. Отправляюсь в землянку, где помещаются редакция и типография. В глубине стучит печатная машина. Поминутно он поправляет очки, сползающие на нос. Раньше он носил морскую форму, теперь, как и все морские пехотинцы, он в защитной армейской гимнастерке и зеленой пилотке.

Только якорь на рукаве указывает на принадлежность к морской пехоте. Сил не хватает сдержать его, сукиного сына.

Если бы нам дали пополнение, мы наверняка остановили бы его и даже, возможно, погнали назад. А то ведь силы тают, а пополнения взять неоткуда…. Дрозжин откидывает полотнище, заменяющее дверь.

В этот миг взрыв сотрясает землю. Это был просто шальной снаряд. Путь довольно далекий, узенькая дорожка приводит нас к постройкам дачного типа. Мой спутник вдруг останавливается в изумлении.

Двухэтажный голубой домик, в котором помещалась столовая, обвалился, словно под собственной тяжестью. Один снаряд пробил крышу, другой отхватил целый угол.

У землянок в раздумье стоит тот, кого я давно жажду увидеть, полковой комиссар Федор Иванович Карасев. Но нет времени на душевные излияния. По его тревожному лицу вижу, что положение неблагополучное. Да, в тот день не смолкал гул корабельной артиллерии. И вот тому подтверждение. К аккуратным строчкам, написанным его рукой на немецком языке, был приколот русский перевод:. Я участвовал в боях за Таллин. Это был ужасный день. Такие дни никогда не забудутся. И я молю бога лишь об одном, чтобы ничего подобного не повторилось в моей жизни.

Русские обстреливали нас из крупной артиллерии. Снаряды летели градом, вокруг свистели пули. Невозможно было не только поднять голову, но и протянуть руку. Стрельба как будто стихла. В ту минуту, когда печатник выдал из-под пресса первый оттиск газеты, в землянку вошел полковой комиссар. Благодаря им ребята держатся на своих рубежах он имел в виду 2-й батальон майора А. Панфилова, сражавшийся на главном направлении. Если хотите, я дам в Пубалт телеграмму, что вас задержали.

Выходим с Дрозжиным из землянки. Луна заливает лес голубым светом. Оба близорукие, идем осторожно, прислушиваясь к треску сучьев под ногами. Дрозжин вынимает из кармана фонарик и освещает дверь. Все перевернуто вверх тормашками. Должно быть, хозяева спешно эвакуировались.

Поднимаемся на второй этаж и укладываемся спать. Противный протяжный свист снарядов. Вскоре стрельба стихает, но мы никак не можем заснуть: Не раз встречались в Пубалте, на кораблях, когда он был лектором…. Я вспомнил наш давний разговор с Федором Ивановичем. Отец и дед всю жизнь плавали по великой реке, и младший Карасев собирался отслужить действительную и вернуться на Волгу, учиться на капитана речных судов.

Да все повернулось иначе. Кем только он не служил: А в году послали учиться в Военно-политическую академию. И снова по поручению партии: Вдруг чувствую, где-то поблизости взрывы. Протираю глаза, комнату заливает солнце. Не пора ли подниматься? Выдвигайте к пехотинцам, а я к себе в редакцию. В то утро я с трудом добрался до командного пункта батальона, разместившегося в пригороде Таллина. Панфилов встретил меня приветливо, хотя чувствовалось, что ему сейчас не до корреспондентов.

Улучив момент, он все же подозвал меня к карте и показал шоссе, где сейчас идет ожесточенное сражение. Противник пытается овладеть им и вбить клин в нашу оборону. Одна рота почти сутки находилась в окружении и понесла большие потери. Уцелевшие бойцы собрали патроны, гранаты и ночью, совершив бросок, прорвались к своим и сейчас ведут бой за это самое шоссе. Майор подошел к аппарату. Разговоры на КП прекратились. Все настороженно прислушивались не только к словам, но и к дыханию комбата.

Если будет нужно, поможем артиллерией. Да уж не сигнальщик ли с потопленного корабля? Вспомнил паренька, с которым недели полторы назад встретился в таллинском госпитале.

Впрочем, сейчас было не до расспросов. Комбат, не обращая ни на кого внимания, схватил автомат, из-под подушки вынул два диска с патронами, на ходу отдал приказание начальнику штаба и ушел. Через полчаса он вернулся, сел на кровать, закурил.

Румянец играл на его щеках. Неестественный блеск глаз выдавал его возбуждение. Поговорил с ним, вижу, парень толковый, хочет воевать, а это самое главное…. Мне захотелось повидать Шувалова.

Вместе со связным мы пробирались к переднему краю обороны, что находился в полукилометре от командного пункта батальона. Густые пушистые сосны закрывают небо. Лучи солнца едва пробиваются сквозь толщу зелени.

Показывая туда, связной говорит приглушенным голосом, точно боится, что его слышат: Мы сгибаемся, как только можно, подползаем к глубокой траншее и прыгаем в нее. В песчаном грунте выдаются вперед стрелковые ячейки: Среди моряков выделяются бойцы в зеленом армейском обмундировании и пилотках. Они пришли сюда из рабочего истребительного батальона, сформированного в самом начале войны. Дрались под Тарту, у Раквери, а теперь вместе с моряками защищают Таллин.

Кто сидит, подогнув под себя ноги, кто полулежит, откинувшись спиной на желтую песчаную стенку траншеи. В руках у бойцов солидные ломти хлеба, перочинными ножами они выковыривают из банок волокнистые куски тушеного мяса. Один из моряков поднялся нам навстречу. По вздернутому носу, толстым губам и озорным, чуть раскосым глазам я сразу узнаю старого знакомого. Цел и невредим Василий Шувалов.

И он меня узнал, козырнул и, улыбнувшись, спросил:. Три недели назад мы встретились с Шуваловым в госпитале. В парке Кадриорг на скамейке среди раненых моряков сидел юноша в синем халате со вздернутым носом, толстыми губами и задорным мальчишеским лицом. Белая повязка, охватывавшая его голову, напоминала чалму. Прощаясь со мной, он сказал: Теперь Вася казался повзрослевшим, словно прошли не дни, а годы. Держался он солидно, с достоинством, словно хотел подчеркнуть, что, заменив погибшего командира взвода, воюет за себя и за него и доверенный ему маленький клочок земли удерживает и будет держать до последней возможности….

Шувалов показывал окопы, открытые по всем правилам и замаскированные дерном. Если они ничем особым не отличались, то наблюдательный пост на высокой прямой сосне, поросшей густыми ветвями, был своего рода шедевром. С высоты десяти-двенадцати метров как на ладони просматривались позиции противника. Такой позывной придумали матросы. Звонил комбат, ему вполне серьезно отвечал телефонист: Я извлек из планшетки записную книжку и попросил рассказать о бойцах, отличившихся в последнее время.

Шувалов охотно назвал несколько фамилий и дал характеристику каждому. Я выразил желание познакомиться с ними. Тогда Вася с горечью сообщил:. На дню они несколько раз свои представления устраивают. Подпустим поближе и жахнем из пулеметов.

Кто на месте валится, другие обратно, аж пятки сверкают. Тут мои ребята не выдерживают, выскочат из окопа и за ними, гранаты в дело пускают. Опять же с той стороны на огонь напарываются и тоже гибнут. Но сдержать невозможно, если у человека в душе злость бушует…. Шувалова позвали к телефону: Шувалов вернулся серьезный, озадаченный, и приказал по цепи всем собраться в траншее. По одному и по двое пробирались бойцы. Ни на какую шумиху гитлеровцев не поддаваться.

Не отходить ни на шаг! Вот тут пан или пропал. Мне надо возвращаться в редакцию к Дрозжину, наверно, он уже верстает очередной номер газеты и ждет мой материал. Выхожу на Пиритское шоссе. Гладкий асфальт во многих местах покорежен снарядами. В лужах крови валяются лошади, убитые всего несколько часов назад. По шоссе движется нескончаемый поток людей, машин и повозок. Связисты тянут по обочине проволоку. Люди в гражданском платье везут на ручных тележках и в детских колясочках домашний скарб.

Далеко от берега, на рейде, видны силуэты наших боевых кораблей. По воде прокатываются гулкие залпы. Над головой со свистом пролетают снаряды. Прежним путем иду к штабу бригады. Только нарастающее хлопанье винтовочных выстрелов и короткие пулеметные очереди. При входе в штабную землянку раньше висел кусок парусины. Теперь его нет и в землянке пусто. Из леса доносится стрельба. Стреляют и позади и где-то впереди.

Перейдя широкую полосу асфальта, прыгаю в глубокую траншею по ту сторону шоссе. Ко мне бегут наши бойцы. Матрос, на бескозырке которого скопилась серая пыль, подходит вплотную и сердито требует: Не знаете, где линия фронта, а? Через несколько минут мы оказались у двухэтажной дачи. Снова встреча с начштаба. Сообщаю ему, где был, что видел.

Спрашиваю, какие события произошли за эти сутки. Мы уничтожили около батальона пехоты. Они видят, что штурмом взять Таллин не так-то просто. Стали хитрить, стремятся просочиться в город мелкими группами.

Наша бригада несет потери, но держимся на прежнем рубеже. Да, моя статья Дрозжину уже не понадобилась. Поскольку обстановка круто изменилась в пользу противника, по приказанию командования все способные держать оружие пошли в строй.

Дрозжин с горсткой своих людей тоже отражал атаки…. На обратном пути, на самой дороге я встретил Всеволода Витальевича Вишневского. Люди, сжав зубы, держатся, пружинят. И точно эхо, где-то совсем близко прокатилось несколько глухих взрывов.

Вишневский дружески взял меня под руку и привел к бойцам, которые поблизости от шоссе маскировали орудие, только что установленное на новой огневой позиции.

Его встретили как старого знакомого, и маленький круглолицый сержант обратился к нему:. Чего доброго, там соберется целый полк. Как ударит нам в спину, что будем делать? Целые подразделения фашистов умудрялись пробираться через боевые порядки республиканских войск.

Фашистов вылавливали, обезвреживали, а линию фронта держали на крепком замке. С жаром и душевной страстью он начал рассказывать об Испании. Артиллеристы стояли, не шелохнувшись, внимая каждому его слову.

Там верстается очередной номер, может, поспеете со своими материалами. Остановилась машина, направлявшаяся в Таллин, и я сравнительно быстро добрался до редакции. Сейчас же иди на машинку и продиктуй, что у тебя есть. Далеко за полночь, после того как я сдал материал и все четыре полосы, подписанные редактором, были спущены в типографию, мы в ожидании, когда зарокочет ротация и принесут первые оттиски, сидели с Рудневым, неторопливо обсуждая текущие события.

Он рассказал о беседе с председателем Совнаркома Эстонской республики Иоганесом Лауристином, который сообщил поразительную историю подвига, совершенного жителями бухты Локса, как они оказывали помощь балтийским морякам, попавшим в беду. Я узнал от Руднева о самом факте.

Подробности ему не были известны. Но я уже лишился покоя и на следующий день утром поднимался на Вышгород к Лауристину.

Прохожу под арку, иду длинными коридорами. Наконец открывается дверь и из кабинета выходят люди. В кресле за письменным столом сидит окруженный людьми Иоханес Лауристин. У него худое скуластое лицо, добрые задумчивые глаза, очки в черной роговой оправе. Несмотря на трудную напряженную работу, выглядит он значительно моложе своих лет. На его свежем, гладком лице, казалось, не отразились многие годы, проведенные в тюрьмах буржуазной Эстонии, бесконечные преследования, которым он подвергался за принадлежность к Коммунистической партии.

Последний раз он был освобожден из тюрьмы в году. Когда все удалились, Лауристин начал беседу со мной. Предельно кратко охарактеризовал положение в Эстонии, рассказал о том, что вся промышленность работает сейчас для фронта, что таллинские предприятия освоили производство боеприпасов, железнодорожники оборудовали и передали Красной Армии два бронепоезда.

Тысячи трудящихся строят оборонительные укрепления. Рабочие истребительные батальоны вместе с Балтийским флотом и кадровыми войсками Красной Армии защищают Таллин. Вот на этом-то и играют наши внутренние враги. Вы их, конечно, видели.

Да, я наблюдал за ними, как только приехал в Таллин. В дымчатых очках и шерстяных костюмах они лежали на пляже в Пирите и злословили по нашему адресу. А когда в окрестностях Таллина послышался гром фашистской артиллерии, что ни день, в кирках демонстративно устраивались пышные свадьбы, и праздничное шествие с цветами растягивалось по центральным улицам города. Жаль, вы туда не попадете. Бухта Локса уже занята противником. Там произошло событие, которое очень ясно показывает, кто нам истинный друг.

К сожалению, Лауристин почти ничего не прибавил к тому, что я узнал от Руднева. Но он сообщил одну весьма существенную деталь: Василия Васильевича Карякина мы хорошо знали как строгого, требовательного, но вместе с тем на редкость теплого и душевного человека. В дни битвы за Таллин я редко видел его в Политуправлении. Большую часть времени он находился на кораблях или в частях морской пехоты.

При взрыве бомбы его ранило в ногу и контузило. Все это я узнал гораздо позже от моряков. А пока я спешил в Кадриорг, где помещался морской госпиталь. Очень скоро я нашел палату и койку, на которой увидел Василия Васильевича. Забинтованная нога лежала поверх одеяла. Думаю, ему было не сладко в это время, но он и вида не показал. Приветливо помахал рукой и, улыбнувшись, произнес:. Из рассказа Василия Васильевича отчетливо вырисовывалась картина событий, развернувшихся в бухте Локса.

После прямого попадания бомб он стал быстро погружаться на дно. Успели спустить баркасы, собрали раненых, подобрали обожженных, плававших вокруг корабля в горящем соляре и направились к берегу.

В мирное время военные корабли не очень-то удостаивали своим вниманием бухту Локса: Первыми появились на берегу директор местной школы Арнольд Микович Микивер и рабочий кирпичного завода Леонхард Гнадеберг. Спокойно и деловито они подошли к баркасам и помогли легкораненым выбраться на берег, тяжелораненых выносили на руках. Медсестра Юхана на правах врача оказывала первую помощь.

Учителя и школьники превратили школу в госпиталь, раздобыли в поселке кровати, одеяла, постельное белье, уложили пострадавших и трогательно ухаживали за ними. Немцы в это время находились всего в пятнадцати километрах от Локсы, могли неожиданно нагрянуть, захватить раненых моряков и учинить кровавую расправу. Часы и даже минуты решали все. А до Таллина далеко. Как быть, чтобы там узнали о несчастье и выслали помощь? Телефонная связь была нарушена. Несколько раз пробовали звонить окружным путем.

Тогда кому-то пришла мысль: Бригадный комиссар Карякин написал донесение, и ребятишки на велосипедах помчались в ближайший населенный пункт, а оттуда дальше, дальше и дальше…. Через некоторое время к школе подошли автобусы из таллинского военно-морского госпиталя.

Все население собралось проводить раненых. Василий Васильевич Карякин поднялся на камень, чтобы сказать несколько слов, но когда увидел грустные лица мужчин, слезы на глазах женщин, ему стало не по себе, слова комом застряли в горле.

Мы будем помнить всех вас и эту бухту дружбы. Автобусы тронулись в путь. А у школы стоял учитель Микивер, Леонхард Гнадеберг, его жена Магда, двое маленьких детей, стояло все население поселка. Издалека были видны белые платочки в руках женщин, шляпы и кепи, поднятые высоко над головами мужчин. Вот что я узнал от Василия Васильевича.

В моей записной книжке было достаточно материала, чтобы написать корреспонденцию, но, прощаясь со мной, Василий Васильевич строго-настрого предупредил:. Немцы прочитают и плохо будет нашим друзьям. Я последовал совету Карякина, не написал ни одной строчки. И два года после оставления Таллина наши газеты хранили на этот счет полное молчание. А в двадцатых числах сентября года, накануне освобождения Таллина, вместе с нашими катерниками я оказался в бухте Локса.

Эстонцы нас встретили как родных. И поведали печальную историю. Дорогой ценой пришлось расплатиться патриотам за свое гуманное отношение к раненым морякам. Как только гитлеровцы заняли бухту, сразу начались обыски.

Среди бела дня конвоиры проводили по поселку в тюрьму учителей, работников сельсовета и активистов кооперации. С Леонхардом Гнадебергом они поступили иначе: Такой популярный среди местного населения человек всегда пригодится. Тогда однажды в сумерках несколько бандитов из местной фашистской организации в гражданской одежде явились к одноэтажному кирпичному домику Леонхарда на окраине поселка и вызвали хозяина на улицу.

Леонхард почувствовал что-то недоброе и не торопился выходить. Бандиты вошли в домик, схватили Леонхарда за руки и насильно вывели во двор. Последние числа августа… У стен Таллина много дней не затихает жестокая битва. Немецкое командование бросает в бой новые и новые силы. Три фашистские дивизии сняты с Ленинградского направления и переброшены сюда, в Эстонию. Рыба находится внутри невода. Ленинград не может нам помочь: До последней возможности удерживать Таллин, поскольку здесь сосредоточены и корабли, и склады боепитания, и продовольственные запасы.

А самое главное, Таллин отвлекает большие силы противника от наступления на Ленинград, без Таллина трудно сражаться островным гарнизонам Эзеля, Даго и полуострова Ханко.

Береговые батареи Таллина, Ханко, Эзеля, Даго взаимодействуют, закрывают вход в Финский залив вражескому флоту. Кроме того, Ханко, Эзель и Даго прикрывают наши передовые маневренные базы, откуда активно действуют балтийские торпедные катера.

Вот почему все, чем располагает флот: Таллин в кольце пожаров. Черные столбы дыма поднимаются в небо и долго-долго почти неподвижно висят в воздухе. Корабли ведут артиллерийскую дуэль с врагом, помогают армии сдерживать противника на главном направлении. Он скользит, рассекая гладь моря. На борту мелькают желтые огненные вспышки, и по воде проносится грохот выстрелов.

Снаряды корабельной артиллерии летят туда, где идет борьба не на жизнь, а на смерть, и наши люди дерутся из последних сил, чтобы не допустить прорыва противника в город.

Их уже хорошо знают в наших войсках. Они известны и противнику. Гитлеровцы не раз делали попытки уничтожить его в Рижском заливе и продолжают за ним охотиться здесь, у Таллина. Едва им удается приблизиться на расстояние выстрела, как всю мощь огня они обрушивают на крейсер. В бинокль можно различить немецкие аэростаты наблюдения, появляющиеся над лесом и корректирующие огонь своих батарей.

Дальнобойные батареи врага обстреливают рейд. Корабль непрерывно меняет место и тем самым сбивает пристрелку вражеских артиллеристов. За один день 23 августа противник выпустил по рейду более шестисот снарядов.

Передышка продолжалась лишь несколько ночных часов, а с первыми лучами солнца опять завязалась дуэль. Убедившись, что потопить крейсер артиллерийским огнем не удастся, гитлеровцы с утра бросили на корабль авиацию. Крейсер атаковали восемнадцать пикировщиков.

Теперь к грохоту пушек главного калибра присоединили свой голос зенитки и пулеметы. Наступает самый острый момент.