Menu
31.03.2015| chuesteepmal| 0 комментариев

Григорий Санников. Избранная лирика Григорий Санников

У нас вы можете скачать книгу Григорий Санников. Избранная лирика Григорий Санников в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И я устал за тканьем тканей, Уж мне домой пора, пора. С тоскою непонятно тайной Станок оставил до утра. Иду, а по дороге талой Поет о вечере ручей, И вспоминается устало Мне песнь весенняя ткачей. И тянется мой взор за грани, И синь небес он жадно пьет.

А вечер розовые ткани Так радостно в лазури ткет. По базарам шумным я толкался, На коврах курил ли в чайхане, Саади седой со мной встречался, За кальяном улыбался мне. И о чем-то издавна понятном Говорил мне добрый Саади: И пьянился чистый дым кальяна, Слышно было, как века текли, Осыпались розы Гюлистана И еще роскошнее цвели.

А когда кругом синели крыши, Затихал базарами Тавриз, Мнилось мне, листву садов колыша, Звал свою любимую Хафиз. И всю ночь в сплошном самозабвенье Преданные розам соловьи Бульканьем, и щелканьем, и пеньем Сыпали признания свои. Григорий Санников - Лирика Здесь можно скачать бесплатно "Григорий Санников - Лирика" в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Биографии и Мемуары, издательство Прогресс-Плеяда, год Ru ЛибФокс или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.

Все книги на сайте размещаются его пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия. Напишите нам , и мы в срочном порядке примем меры. Книгу открывают стихи Григория Санникова. Далее следуют материалы из архива поэта: Где ты, друг мой родной? Облака, облака, Облака надо мной…. Будьте в курсе последних книжных новинок, комментируйте, обсуждайте. Похожие книги на "Лирика" Книги похожие на "Лирика" читать онлайн или скачать бесплатно полные версии.

Анна Сергеева-Клятис - Пастернак. Людмила Поликовская - Есенин. Русский поэт и хулиган. Ариадна Эфрон - Моя мать Марина Цветаева. Светлана Бондаренко - Стругацкие. Виктор Агамов-Тупицын - Круг общения.

Юрий Нагибин - Ими распорядился тридцать седьмой год. Юлия Андреева - Триумвират. Ирма Кудрова - Путь комет. Борис Львов-Анохин - Олег Даль: Геннадий Горелик - Симметрии в несимметричной вселенной Андрея Сахарова. Александр Лавров - Андрей Белый. Людмила Поликовская - Злой рок Марины Цветаевой. Борис Пастернак - Переписка Бориса Пастернака. Михаил Рощин - Иван Бунин.

Андрей Тарковский - Мартиролог. Анастасия Цветаева - Воспоминания. Матвей Ройзман - Всё, что помню о Есенине. Музыкально одаренный и чуткий, Григорий Санников впитывает певучие уроки Андрея Белого, становится младшим другом, учеником, собеседником символистского чародея. Бывало, они пели на два голоса, и так голоса и судьбы поэтов сплелись, а вот они рядом на снимке: Так во многих штрихах проступает глубокое благородство натуры Григория Санникова, преданность поэта русской культуре.

Архив Григория Санникова, хранимый и изучаемый его сыном Даниилом Санниковым, живо свидетельствует о связях поэта с именами Ивана Бунина, Марины Цветаевой, Андрея Платонова и других выдающихся современников. Много лет посвятил Григорий Санников редакционной работе в известных журналах. В годы Великой Отечественной войны Григорий Санников сотрудничал во фронтовой печати, был контужен.

Умер в январе года, не дожив до своего семидесятилетия…. Маститые Лев Озеров и Николай Рыленков говорили о нравственной чистоте и подлинности судьбы поэта. Любителей поэзии пленяла санниковская мелодика.

Но главное, мне кажется, что в Григории Санникове всегда жила затаенная музыка, не поддающаяся пересказу. Григорий Александрович Санников принадлежал к тому поколению русских поэтов, которые стояли у истоков советской литературы. Путешествовал Санников и по Ирану , Аравии , в начале х годов и после войны объездил республики Средней Азии.

Все это нашло отражение в его стихах и поэмах. В архиве Санникова сохранились документы, свидетельствующие о его общении — дружеском, творческом, деловом — со многими известными писателями. С некоторыми из этих документов знакомит сын поэта, доктор физико-математических наук Даниил Санников. Отец показывал групповую фотографию с Есениным, любительскую, пожелтевшую, с надписью — автографом Есенина.

Но в архиве этого снимка нет. Помню, однажды вечером, наверное в конце х годов, отец стал рассказывать о своих встречах с Есениным и Маяковским. Говорил очень увлеченно, и все сидели и слушали как завороженные. Нас было несколько человек, и никому в голову не пришло что-нибудь записать.

Казалось, что он не раз еще расскажет. Но другого случая не было. Речь шла, в частности, о разговоре между Есениным и Маяковским: По-видимому, отец воспроизводил по памяти содержание этого разговора, возможно, даже отдельные реплики. К сожалению, я запомнил только общее впечатление — было необычайно интересно. Санниковой племянницы поэта , которая неоднократно расспрашивала отца о Есенине, она помнит о том, как пели вместе на два голоса: Есенин всегда первым голосом, а Санников ему вторил из автобиографии Санникова: Пели и песню на слова Есенина, сочинив для нее мелодию:.

О том, как Санников познакомился с Айседорой Дункан. На полу, облокотясь на его колени, сидела Дункан. Ее уговорили станцевать, но этот танец произвел на отца впечатление скорее неприятное — Айседора была уже в возрасте, грузная. О том, что в те годы конец х у нас в доме часто бывала Софья Андреевна Толстая-Есенина впрочем, и я помню, как бывал с отцом у нее в гостях. Софья Андреевна говорила, что с нее писали портреты деда, приклеивая ей бороду, настолько она была похожа на него.

Вспоминала, как Лев Николаевич рассказывал сказки, сам их сочиняя. Впрочем, на вопрос — не относился ли Маяковский к Санникову отрицательно? Попросив его повторить, чтобы запомнить мы ехали в троллейбусе , я потом записал:.

Сохранились книжки Маяковского х годов, но все без автографов. Единственный автограф Маяковского в архиве — это записка:. Не откажите в любезности опубликовать следующее: Дальнейшее мое сотрудничество считаю лишним.

Текст этой записки был опубликован впервые в томном Полном собрании сочинений Владимира Маяковского М. В архиве Санникова хранится записка А. Есть в архиве Санникова еще одна записка А. Она не датирована, но, судя по аналогичным запискам других авторов, относится к началу года:. Санников в составе первой ударной так ее называли писательской бригады с Всеволодом Ивановым, Леонидом Леоновым, Владимиром Луговским, Петром Павленко, Николаем Тихоновым ездил в Туркменистан весной года.

Весной года Санников едет в Туркмению во главе второй писательской бригады. В этой бригаде среди 19 человек был Платонов. Мой отец Григорий Александрович Санников родился 11 сентября 30 августа — по старому стилю года в городе Яранске Вятской губернии в многодетной семье ремесленника. Начал трудовую жизнь пятнадцати лет переписчиком в городской, а затем в земской управе. На семнадцатом году жизни отправился учиться в Москву, где был вначале слушателем политехнических курсов, а потом агитатором и инструктором Замоскворецкого Совета, секретарем в Бюро районных дум.

В марте года под влиянием своих новых товарищей — студентов Коммерческого института — Санников вступил в партию большевиков. В дальнейшем он учился в народном университете Шанявского на историко-филологическом отделении, где стал одним из организаторов и членом штаба красностуденческого батальона. Летом года весь первый состав этого батальона отправили на фронт на борьбу с Деникиным. Санникова командировали в прифронтовую полосу Уральского фронта, где в Вятке он был заведующим отделом всеобщего военного обучения.

Осенью года его отозвали в Москву и назначили комиссаром пехотных курсов комсостава Красной Армии. В это время он участвовал в семинаре для молодых рабочих поэтов в литературной студии московского Пролеткульта. Здесь Санников впервые увидел Андрея Белого, слушал его лекции по стихосложению, получил знания по теории стиха.

Затем его зачислили в городской районный штаб Политуправления войск внутренней охраны — , где он был сначала начальником литератур-но-издательского подотдела, потом комиссаром московского сектора и — совсем недолго — председателем реввоентрибунала.

Мой брат Никита со слов отца вспоминает, что ему дали на рассмотрение десять дел и велели по трем вынести высшую меру наказания. Самое тяжкое преступление — украденная красноармейцем буханка хлеба. Отец, просидев над этими делами всю ночь, наутро пришел и попросил отставки.

Выступать в печати со стихами Санников начал с года. В году вместе с А. В году он был командирован в Аравию. Что послужило поводом для сближения Белого с Санниковым в конце х годов? Может быть, то, что жили они совсем рядом — в Долгом переулке в Москве. В последние годы жизни Белый часто бывал у нас дома. По словам отца, он нетерпеливо стучал в дверь своей палкой необычной, с рукояткой в виде серебряной змеи с зелеными глазами-камнями; после смерти Белого Клавдия Николаевна Бугаева подарила палку отцу и сразу же с порога начинал говорить, всегда увлеченно, взволнованно.

У Белого были бытовые трудности, и за советом и помощью он часто обращался к отцу, что видно из его писем. Именно эта часть исключена из отрывков, которые приводятся ниже. Порой бытовая неустроенность, безысходность положения прорывается в строках писем ощутимой болью.

И они нужны для устройства жизни: Даже из усталости делается весело: Ведь единственный смысл бытия — помочь нести бремя жизни любимому человеку, а не литература, не моя личная судьба мне и жить осталось недолго. А вот — не умею помочь! В упомянутом сундуке был архив Белого: Кстати, письмо Белого от 17 июля года начинается так: И еще я знаю от отца, что Белый меня маленького сажал к себе на колени.

Но уповаю еще, что мы уедем-таки в Детское, и помещение не провалится. Но, ох, как трудно! Еще раз, дорогой друг, спасибо за добрые слова, и не забуду никогда Вашу добрую помощь; надеюсь, что младенец здоров, что Вам хорошо. Сердечный привет Елене Аветовне. Публикуемые записи Санникова о Белом — черновые и неоконченные. Думаю, что были они написаны вскоре после смерти Белого и, по-видимому, к печати в тот момент не предназначались, а позднее о публикации их уже нечего было и думать.

Отец в конце жизни перепечатал и то, как теперь выяснилось, не все письма Белого и сделал очень небольшую выборку из коктебельских писем, вероятно надеясь, что ее можно будет опубликовать. Поначалу я думал, что Борис Пильняк. В году они ездили вместе в Углич. Сохранилась их фотография и снимок дома в Угличе, а на обороте — рукой отца: Писал повесть о Лермонтове.

Но впоследствии у меня возникла иная версия по поводу адресата первого отрывка. Дело в том, что в записной книжке отца о панихиде по Белому сказано: И, значит, адресат — это Борис Пастернак, больше быть вроде и некому.

Правда, я ничего не слышал от отца о Пастернаке. Но что я вообще слышал и знал? Имя каждого гения всегда отмечено созданием своей школы Перекликаясь с Марселем Прустом в мастерстве воссоздания мира первоначальных ощущений, А. Белый делал это полнее и совершеннее. Джеймс Джойс для современной европейской литературы является вершиной мастерства. Надо помнить, что Джеймс Джойс — ученик Андрея Белого. Этот некролог достоин того, о ком был написан. Но совсем иначе воспринимали Белого многие его современники.

Вот отдельные реплики на заседании партгруппы под председательством Юдина из записной книжки Санникова: В июле года Санников вступил в народное ополчение, был на фронте членом редколлегий и корреспондентом различных дивизионных и армейских газет.

Участвовал в боях, был контужен. Затем, кажется в году, Панферов по какому-то поводу им пожертвовал, и отец стал работать в отделе поэзии, а в году ему пришлось из журнала уйти совсем. И помнится, что он это тяжело переживал. Григорий Александрович Санников умер 16 января года, не дожив немного до 70 лет. Урна с его прахом захоронена на Новодевичьем кладбище недалеко от могилы Белого. На могиле Андрея Белого каждой весной расцветают незабудки, и, согласно легенде, вырастают они сами, никто их никогда не сажал.

Я знаю, что многие годы за могилой никто не ухаживал и не единого цветка нельзя было увидеть, положенного чьей-либо рукой. Памятник так сильно накренился, что готов был упасть, а незабудки цвели.

Сейчас памятник приведен в порядок. Дорогой друг Григорий Александрович Что сказать о нашем житье в Детском? Все, что касается нас с К Н — мирно, благополучно; живем тихо: В Ленинграде почти не бываем; видим главным образом детскоселов, соседей Шишковых, Петрова-Водкина и нек других ; живется с Разумниками тихо и просто.

Вероятно, в первых числах января будем в Москве; и тогда, конечно, будем видаться, это для меня радость, ибо я так привык к Вам и к К Алек за те роковые в моей судьбе летние месяцы; хотелось бы с Вами поделиться и мыслями о Гоголе, и многим еще.

Дорогой, милый Григорий Александрович, Очень порадовались, получивши Ваше письмо. Хорошо, что Вы приехали, полный впечатлений; и — пишете; и заранее облизываюсь, как кот, предвкушая момент, когда Вы мне, а может быть, и Кл Ник прочитаете, на что прочно надеюсь, как и на то, что мы с Вами не раз увидимся, ибо опять будем соседями; сквозь все печальные и тревожные впечатления лета, от которых это парадоксально осталось и что-то по-особому радостное, выступает светлым пятном Ваша комната, телефон, Вы или Кл Александровна; и невольный, вспыхивающий разговор между двумя телефонами.

Как хорошо, что Вы пишете так, как пишете, о назначении писателя: Вот почему меня обрадовали Ваши слова, и по-человечески, и как писателя, и за Вас, и за всех нас, т. Но обрываю себя; чувствую, что, если не оборву, растекусь мыслью по древу и пропущу почтовый час; у нас с К Н ряд деношних дел: После того, как она стала моей женой, она еще более стала секретарем-другом-сотрудником.

И опять обрываю себя, потому что ближайший мотив ответа Вам, во-первых, сердечно Вас поблагодарить 1 за книжку, 2 за справки; Вы меня бесконечно выручили.

Но я уже так Вам обязан, что просто машу рукой, ибо стыдно повторять словами то, что есть жест сердца. Великолепно отдыхаем в Лебедяни; она превзошла все ожидания; мы попали в то именно место, где быстро излечиваются нервы; и с питанием недурно. Вам или Гронскому будет виднее. Наш сердечный привет Е А. К Н шлет Вам привет. За 10 дней жизни здесь был только один теплый день — тот, в который писал Вам второе письмо.

А то все холодок; ходим с придрогом; сейчас небо закрыто войлоком беспросветных туч; моросит осенний дождичек. Уже их опрашивают, когда они уедут, а они ни разу не выкупались; ни разу на пляже вволю не належались; на пляже и сыро, и ветристо; хожу в зимней шкурке своей; и — только так.

И настроение соответствует погоде: Последний инцидент разговор с Мстиславским точно вышиб из рук перо. Чувствую себя вполне беспроким и ненужным, выбывшим из колеи жизни. Время ставит задачи огромных масштабов, социалистическое будущее взывает к тому, чтобы мы все работали из энтузиазма; но слишком много мелких людишек поставили своей задачей: Вот какие грустные настроения навевает на меня убийственная погода: Простите, что и от этого письма веет… полярным кругом.

Остаюсь любящий Вас Борис Бугаев. Сердечное Вам спасибо за скорую посылку путевок; мы их давно получили; и очень радовались, что легализированы до 15 июля.

Дело в том, что го сюда ждут 36 человек из Ленинграда, а завтра уезжают лишь 6 человек; итак: Конечно, наш управляющий, человек любезный, не лишил бы нас нашего домика; но мы бы чувствовали себя крайне неловко перед новоприбывшими.

Приезжают усталые люди отдыхать; и тот факт, что двое теснились бы из-за нас, смущал бы нас. И еще спасибо за мудрое, хорошее, поддерживающее письмо; Вы правы: Но сейчас смотрю сверху на жизнь; и пена — растаяла; твердятся старые строчки Брюсова: Одиночество, встань, точно месяц над часом моим! И в этот час жизни, переживая одиночество, переживаю, в сущности говоря, общение с тысячелетиями; когда поднимаешься над Коктебелем к развалинам старого армянского монастыря 15 века, то вид на взволнованное море хребетиков и холмов, выгравированных, точно резцом, вызывает впечатление застывшего ряда волн времени, где каждый холм — столетие; видишь перед собою эпохи; земли трухлявые, старые, изжитые; они полукамни, полупрах; и не знаешь, что здесь испепеленный кусок замершей лавы здесь почва вулканическая: Ведь мы в сердце древней Киммерии, начало которой убегает в до-историю; на ней отложения — скифов, эллинов, татар, генуэзцев, турок.

Судак древняя Сукдейя насчитывает лет. Мы с Клодей потому и любим Коктебель, что он не напоминает нам Крым; здесь в миниатюре странный синтез русских степей, Армении сухость и четкость рельефов и… греческого Архипелага, который я переплывал много лет назад и который таким близким увиделся. Здесь — место встречи когда-то Скифии с Элладой; для древних русских это — крайний юг: Люблю вечером, перед сном, сидеть на террасе и видеть под собой, несколько отступя, огни Коктебеля. Все — прекрасно, кабы не погода: Хоть на солнце и жарит, а… холодно; нет доверия к самому солнцу; и опять спрятался в теплое; а на купанье махнули рукой; авось к июлю можно будет и купаться.

И потом — огорчение: Не знаю, выйду ли из сонной одури, в которую впал здесь; приехал усталый, а сейчас чувство усталости перешло в откровенную лень; присоединяется и сознание, что не стоит работать. И, глядя вперед, недоумеваю: Вкус к ней потерян.

Когда пишешь большой том и планируешь время полугодиями, то удар по неоконченной работе на ряд месяцев ставит тебя в положение безработного неудачника.

Знаете, Гр Александрович, я Мст не прощу его гадости: А я — над ней; боюсь, что и немного над жизнью. Меня влекут ритмы тысячелетий социализм через лет, история старых культур и т. У меня было намерение, вернувшись в Москву, поговорить с И. О ней, вообще, хотел переговорить с Вами и посвятить даже И. Очень-таки сдал за этот год организм; и все еще никак он не может приспособиться к жизни. Надеюсь все же на второй месяц отдыха; было б обидно, если бы не удалось ни разу выкупаться. Еще раз простите за это пустое письмо пишу его из-под мигрени.

Остаюсь сердечно любящий Б. Сейчас вполне упиваемся отдыхом; эту неделю 2 раза в день купались и радостно вбирали в себя тепло. Вы не можете себе представить, как хорошо себя чувствуешь после солнечного дня с купаньем; кажется, что солнечные лучи бродят в крови; становимся постепенно коричневыми.

Чувствуем бодрость; каждый день, проведенный здесь эту последнюю неделю, ощущали, как подарок. Только сегодня опять заоблачнело; с моря дует влажной и теплой сыростью. Но думаю, что это не надолго. Живем мирно; нас 34 человека; народ милый, мирный; и даже Мариенгоф производит очень приятное впечатление: Трудные, тяжелые, ворчливые люди. В голове, как облака, курятся мысли, переходя в звуки. И знаете вокруг чего? Вокруг темы соц реализма.

Но без Вашего совета не дерзаю закреплять на бумагу то, что свободно роится в сознании. И еще, дорогой друг, если знаете, сообщите имя и отчество Фадеева; а также адрес его.

Дорогой, милый Григорий Александрович Надеюсь, что это письмо не застанет Вас в Москве; надеюсь, что Вы оба и дети вполне в природе, которая, впрочем, продолжает откалывать штуки, взывая к терпению. Не знаю, как у Вас, а у нас это так; последние 4 дня дует такой ветрище, что сшибает с ног; солнце палит, а ветер просвистывает; душно, а море ледяное, так что вчера не купались, а сегодня я лишь обтирался и обливался морской водой, а лезть в море не мог: Что сказать о самочувствии, самосознании?

Право, не знаю; у меня такое впечатление: Может быть, выварится доброе блюдо, а может — такая дрянь, что и не отведаешь. Но вдруг выскочило из полусознания если не решение, то — стремление вроде как осенило: Пока это мечты; но загорелось желание попробовать новой жизни тут возможность и длительно жить на Кавказе, и материал для очерков, и исканье новых форм для произ романа.

При приезде в Москву буду долго с Вами советоваться: Пишу Вам открытку, ибо конверты исчерпались, а купить нельзя. Как хорошо, что Вы отдыхаете. Желаю Вам меньше бывать в Москве. Постарайтесь пожить, сделав перерыв в Сознании: И все же мы отдохнули. Может быть, удастся до сентября пронырнуть недели на 3 и в Лебедянь. Оставаться дольше — неловко; не предложили нам; а навязываться не хочется; ведь здесь все набито людьми; нас уже 56 человек, а сюда все едут, едут и едут.

Хочешь — не хочешь, а уехать придется; да и пора в Москву. И чем скорее, тем лучше. Надо вырешить, писать ли мне 2-ю часть или нет. Очень мы с Клодей соскучились по Вас и Елене Аветовне. Передайте ей привет и спасибо за милую, хорошую приписку. Остаюсь искренне любящий Вас Б. Сегодня годовщина смерти нашего дорогого учителя и незабвенного друга. Год, как его уже нет с нами, год, как мы видели в последний раз его окаменевшее, застывшее прекрасное лицо, он казался заснувшим.

Но его неподвижные, худые, пожелтевшие от болезни руки говорили о том, что сон этот холоден, непробуден и вечен…. Ты помнишь, мой друг, дорогу к дому писателей. В кучке друзей и поклонников мы шли с тобою за гробом. Мы шли, нахлобучив глубоко шапки, мы шли и молчали. Новинский бульвар, занесенный снегом, отливал синью, впереди нас на катафалке покачивался гроб.

Усталая лошадь едва шагала, иногда останавливалась — мертвому торопиться некуда и незачем — и, помнишь, мы с тобой начинали понукать, беспокоить ее, как будто она — эта лошадь — в своей философии была неправа… Ей-то — лошади — было совсем безразлично, что этот мертвый груз на катафалке был знаменитым писателем и нашим другом.

Она тащила его по обязанности, так же, как всякого другого, как каждый день… А мы возмущались, мы говорили о русской типичной картине и понукали усталую лошадь…. В доме писателей мы вместе с тобою стояли у гроба, и ты, я помню, сказал: За два дня до смерти Б Н я сидел у его постели в клинике. В палате была еще К Н — жена Б. Белый халат ее то и дело мелькал по комнате.

Она по взглядам Б. Я смотрел на его лицо. Оно было неподвижное, бледное, желтоватая тень непоправимой тяжелой болезни лежала на коже лица. Глаза глядели открыто и прямо, устало — спокойные, умные и внимательные.

Чувствовал я, что он уже все продумал, решил про себя свою участь и теперь утомленным взглядом глядит на окружающих, на белые стены палаты, на свои худые и странно тяжелые руки, которыми трудно, почти не под силу шевелить, и в этом взгляде нет ни удивления, ни испуга: Даже вершины заиндевелых рождествен деревьев в переплетах окна уже не влекут его, не вызывают, как прежде, любви и жалости к жизни, с которой счеты покончены.

Но человек еще жил и мыслил, дышал и чувствовал, в утомленном взгляде его яснела еще внимательность к собеседнику, к словам и жестам, к деталям. Но это именно так. Весь последний период, с тех пор как он попал в больницу, он по деталям, по отдельным ничего не значащим зачастую словам врачей, по взглядам друзей, по их движениям изучал, определял свое положение.

И надо было при встречах с ним уметь ни одним жестом, ни взглядом, ни словом не показать ему его обреченности. Вслушив в слова, в интонацию, изучал, сопоставлял и, решив, что я ничего не знаю, не верю в его непоправимость, успокоенный, ровный, глядел на меня.

Мы говорили немного, о самом обычном и несущественном. На литер темы мы уже давно избегали разговаривать: Мы ничего словами не сказали друг другу значительного. Но минуты молчания нашего бывали значительней всяких слов. В этот раз мы простились обычней обычного, как будто мы оба и думать не думали о неизбежном. Мы оба создали иллюзию, и нам обоим была она страшно необходима.

Я пожелал ему скорее поправиться, а он, как будто и не сомневающийся в этом, ответил добрым и верящим взглядом. И была в этом взгляде дружба, и мудрость, и тихая, теплая грусть. Голова неподвижно покоилась на подушках, поверх одеяла белели худые руки с длинными пальцами. Желтоватая тень лежала на коже его изумительного лица. Я вышел от него, как выходят в соседнюю комнату.

Я сохранял спокойствие человека, убежденного в непременном скором выздоровлении. А выйдя от него, я заплакал. Я нес на себе грусть его глаз, и мне вспомнилась пустыня.

В зное горячего полдня, в душном сиянии песков, на караванном пути лежит одинокий верблюд. Караван ушел вперед, а его оставили умирать таков закон пустыни в отношении заболевших или изнемогших животных. Приблизившись к верблюду, мы ужаснулись: Лебединая шея прямо держала тяжелую голову. В утомленных, покрытых влажною пленкой глазах были страдание, жажда и смертельная грусть.

Мы не дали ему воды, потому что у нас ее было мало и еще потому, что мы не хотели продолжить его мучений. Посмотрев на него, мы в молчании тронулись дальше. Мы несли на спинах своих смертельную грусть его взгляда. Помнится, я был очень взволнован тогда, но сдержался. В пустыне законы жестоки и чувствам нет места.

Литературное наследие Андрея Белого встанет в годах. О нем как о личности, как о писателе сказано очень мало, и то в виде каких-то набросков, рецензий и предисловий, зачастую носящих случайный характер, и всегда — полемический.

Тщетно бы мы пытались по этому рыхлому материалу составить образ поэта, писателя, ученого, каким был Андрей Белый — Б. Нарисовать его образ в этом плане я тоже не претендую. Мои слова о нем только наброски, заметки, каким он мне виделся, каким он вставал передо мною при первых встречах, каким он был в последние годы, в годы нашей с ним дружбы.

Андрей Белый — Борис Николаевич Бугаев был моим первым и, пожалуй, единственным литературным учителем, педагогом в буквальном значении этого слова: В Москве шла лихорадочная подготовка отрядов на фронты, за лето была организ целая сеть командных курсов, где в ускоренн порядке готовили кр командиров и по выпуске тотчас же отправляли на фронты.

В сентябре года из прифронтовой полосы Уральск фронта я был вызван в Москву и назначен военным комисс пехотных курсов комсостава Кр Армии. Но Москва жила не только военными делами. Заборы Москвы которые потом понемногу стали исчезать пестрели объявлениями о разных студиях, школах, курсах и т. Однажды я прочел афишу Московского Пролет , где извещалось, что открыт прием в Лит студию с отдел прозы и поэзии.

Состав преподавателей, условия приема, запись там-то. Лит уже давно меня тянула к себе, условия приема для меня подходили, и я решил записаться.

Меня смущало только одно обстоятельство: Я пришел в Пролет и записался на отделение прозы, полагая, что это более литература, чем поэзия, и комиссару более подходит заниматься прозой, нежели стихами.

Начались занятия в студии по вечерам. Курс, который вел Белый — стихосложение — был наиболее специальным из всех и, казалось, скучнейшим: Скучно и надоедливо однообразно. Но это казалось, пока не взялся Белый за преподавание. После первых же лекций Белого этот предмет стал для нас самым интересным и увлекательным из всех предметов, преподаваемых в студии, а руководитель стал самым любимым из всех руководителей.

Мы слушали лекции-проповеди Вяч. Эти занятия были будничными, и манкирование ими считалось в студии в порядке вещей. Но вот занятия Белого представляли нечто совсем другое: Редко кто пропускал занятия Белого. Характерно, что с Белым в студии как-то сразу создались отношения очень простые, почти товарищеские.

Перегородка, своеобразный пафос дистанции, которые чувствовались у других руководителей в отношениях со студией, здесь не существовали. Здесь не было противоположения руководителей студии студентам, как ученых и малограмотных, учителей и учеников, взрослых, мудрых и слепой молодежи.

Здесь были отношения руководителя Белого и его сотрудников студийцев. Рисунок Андрея Белого с подписью: Гладков, налево — И.

Белый, изобличая отмалчивающегося П. За Ореши-ным — П. Белый в то время мечтал о создании кружка по ритму русской поэзии, по развитию новейшей науки — стихосложения, основоположником которой, как потом нам стало ясно, был А. И к нам он относился как к будущим сотрудникам этого кружка. Его исключительная внимательность к нашим стихам, иногда неподдельный восторг от них, умение дать исчерпывающий и убедительнейший анализ с точки зрения техн приемов и их соответствия или несоответствия содержанию стихотворения, и при всем этом необыкновенная неподдельная простота в отношениях с нами, страшно нас располагали и влекли к нему.

Мы видели исключительную собранность, продуманность и точность во всяких теоретических его выкладках. А чудовищная его рассеянность, детская наивность при его столкновениях с явлениями быта нас — практическую молодежь — поражали, удивляли, забавляли. Иногда у нас возникали заботы о нем, и часто не без основания; а не забыл ли он пообедать сегодня, а есть ли у него папиросы, а не голодает ли он? Действительно, жить ему в то время приходилось трудно.

Не будь у него несколько хороших друзей, принявших на себя заботы о нем, он бы, несомненно, сидел голодный и без приюта. Своей квартиры или комнаты у него никогда не было.

Он обычно жил там, где его устраивали друзья. Также, как это ни странно, у него никогда не было никакой библиотеки, за исключением нескольких любимых им книг. И в то же время он был одним из образованнейших и начитаннейших людей века.

Не случайно в своих стихах он говорил: Бывало, в дверь квартиры раздается настойчивый стук рукояткой трости. Я уже знаю — это он. И не только это знаю: Если стук громкий, нетерпеливый — значит, неприятная новость, если стук негромкий, но довольно настойчивый — значит, приятная новость, а если стук спокойный и ровный — значит, без всяких новостей — побеседовать. Вот и сейчас настойчивый стук.

Открываю — входит Б. В руках его бьется крыльями развернутый лист газеты. В глубоких глазах его гнев, в голосе возмущение. Он торопливо раздевается, ищет тюбетейку, чтоб прикрыть от простуды голову.

Разговор переходит на литературу, на ее роль в борьбе с фашизмом. Рассказывает в порядке воспоминаний свои переживания и различные случаи, бывшие с ним в Германии, рисует различные немецкие типы, которые вставали перед ним еще в году во время его выезда на год в Германию, как прообразы фашизма.

Вообще любил рассказывать о Германии. Редкие газовые фонари полумертвым светом освещали пустынную улицу: Идя по улице в раздумьях, где заночевать, он вышел на плац с чахлым и сумрачным сквериком. Что за плац это был? Он не помнит его названья. На площади была такая же густая и сумрачная, стиснутая черным многоэтажьем тишина. Он сел на скамейку в скверике, решив тут заночевать. Он — бесприютный пешеход-чужеземец, сидя на скамье, чувствовал себя одиноко в этом мрачном мире Германии.

Он вспоминал Москву, советские дни в труде и биении мысли, в дерзаниях, в неподдельной простоте и товариществе людей, зажженных одним порывом строительства нового. И Москва, как светлый оазис, его манила, звала к себе, чаровала своим далеким видением. Оглядывая плац, он видел обширный квадрат, окаймленный ацетиленовыми фонарями.

Каменные тумбы торчали, как пни, бесшумная, бесприютная ночь дремала на ровном полуосвещенном асфальте площади. Тишину нарушало только однообразное, утомительное журчание воды в прилегающем к скверу квадратном пустом и потушенном сооружении писсуара. Он, решивший заночевать в скверике, чтобы несколько рассеяться, потянулся в это квадратное сооружение, столь типичное для берлинских окраин. Когда он вошел в темную бетонную комнату, ему показалось, что в комнате люди, он явственно слышал движения, их быстрый шаркнувший в уши шорох.

Он торопливо чиркнул спичкой и в красном вспыхе ее увидел шеренгу людей в котелках и в караковых пальто, обращенных к нему тугими спинами. Они стояли шеренгой и все, точно по условному знаку, в безмолвии делали одно и то же свое… дело. Бросив спичку, он выскочил в скверик, он кинулся на скамейку, обратив глаза на дверь квадратного домика.

Но оттуда никто не выходил. Теперь мне ясно, кто они были такие. Он легко ходил по комнате, неутомимо курил и курил. Он говорил, делая перерывы, чтоб затянуться. Почти каждое слово он иллюстрировал удивительными ритмичными жестами рук. Пальцы его по воздуху выбивали такие трепетные трели и так переливались стремительно, что рождали образ дрожи крыльев летучей мыши. Так начинается одна из записей воспоминаний моего отца, поэта Григория Александровича Санникова — об Андрее Белом, которые он, по его свидетельству, начал делать в тот вечер, когда за два дня до смерти Бориса Николаевича последний раз видел его в клинике.

Сделаны они в году, по-видимому, для памяти и как заготовки к публикациям, которые по очевидным причинам так и не были осуществлены. В Оргкомитете происходило заседание секретариата. Юдин вызвал меня и Пильняка на заседание. После обсуждения узбекского вопроса Юдин объявил о случившемся. Предоставили слово мне и Пильн.

Проехали в клинику, в анатомичку, оставили заявление о передаче мозга в Ин тут мозга. Заехали к Кл Ник. Вечером засели втроем за некролог. Черновик некролога сохранился в архиве Санникова. По нему можно судить о том, кто и в какой мере принимал участие в работе над текстом. Он почти весь написан рукой Бориса Пильняка на одном большом листе бумаги с двух сторон, а в середине первой стороны листа часть текста — рукой Бориса Пастернака.

На обороте Пастернак сделал вариант начала некролога. Некролог опубликован 9 января года. В публикуемом ниже тексте черновика фразы и слова, принадлежащие Борису Пастернаку, даны курсивом.

Текст, написанный Борисом Пильняком, набран обычным шрифтом. Небольшие исправления в черновике некролога были сделаны Григорием Санниковым. Зачеркнутые им строки заключены в квадратные скобки, а фраза, написанная им вместо одной из зачеркнутых, отмечена звездочками. Умер величайший русский писатель, человек до конца не состарившейся гениальности, всю жизнь раздиравшийся противоречиями своих разнообразных задатков. Имя каждого гения всегда отмечено созданием своей школы: Перекликаясь с Марселем Прустом в мастерстве воссоздания мира первоначальных ощущений, А.

Джемс Джойс для современной европейской литературы является вершиной мастерства, надо помнить, что Джойс — ученик Андрея Белого. Иванов, Сологуб и др. Мы, авторы этих первых посмертных строк о Белом, считаем себя его учениками [,равно как под его влиянием были — Есенин, Маяковский, Бабель, Олеша и очень, очень многие другие].

Человек, родившийся в семье русского ученого математика, окончивший два факультета, изучавший [Шопенгауэра, Канта, Гефдинга, Вундта наряду с физикой, химией и микробиологией, влюбленный в музыку,] философию, социологию, влюбленный в химию и математику при неменьшей любви к музыке, А. Белый мог показаться принадлежащим к той социальной интеллигентской прослойке, которой было с революцией не по пути.

Если к этому прибавить, что во время своего пребывания за границей А. Белый деятельно определил свои политические взгляды, заняв место по нашу сторону баррикад, но и в самом существе своего творчества должен быть отнесен к разряду явлений революционных.

Этот переход определяется всей субстанцией А. Он не был пис коммунистом, но легче себе представить в обстановке социализма, нежели в какой-нибудь иной, эту деятельность, в эстетическом и моральном напряжении своем всегда питавшуюся внушениями точного знания, это воображение, никогда ни о чем не мечтавшее, кроме конечного освобождения человека от всякого рода косности, инстинктов собственничества, неравенства, насилия, дикарства и всяческого мракобесия.

В году А. Белый — сотрудник социал-демократической печати. В году, еще до октября, А. Белый, вместе с А. Сейчас же после октября А. С по год А. Белый за границей, в Берлине, является литературным водоразделом, определяющим советскую и антисоветскую литературу, и утверждением советской культуры, знамя которой тогда он нес для заграницы.

Но последние десять лет — напряженнейший писательский труд, пересмотр прошлого в ряде томов воспоминаний, работа над советской тематикой, к овладению которой он приближался в последних своих произведениях от тома к тому. Андреем Белым написано 47 томов. Им прожита очень сложная жизнь. Все это — поле для больших воспоминаний и изучений, этот большой вклад в нашу советскую культуру.

Существуют отличия черновика некролога от напечатанного в газете известинская публикация воспроизведена в статье Н. Отметим здесь лишь три разночтения. Продолжим отрывок из записной книжки Г. Санникова о событиях, последовавших за опубликованием некролога.

Встреча с Чулковым, дискуссия о переоценке. Загнанная кляча — русская картина на Новинском бульваре. Взялись составлять список выступающих.