Menu
01.03.2015| Влада| 4 комментариев

Русский социальный роман XVIII века. (Путешествие в землю Офирскую г.С.Швецкого дворянина - сочинени

У нас вы можете скачать книгу Русский социальный роман XVIII века. (Путешествие в землю Офирскую г.С.Швецкого дворянина - сочинени в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Оператор AND означает, что документ должен соответствовать всем элементам в группе: При написании запроса можно указывать способ, по которому фраза будет искаться. По-умолчанию, поиск производится с учетом морфологии. Для поиска без морфологии, перед словами в фразе достаточно поставить знак "доллар": Для включения в результаты поиска синонимов слова нужно поставить решётку " " перед словом или перед выражением в скобках. В применении к одному слову для него будет найдено до трёх синонимов.

В применении к выражению в скобках к каждому слову будет добавлен синоним, если он был найден. Не сочетается с поиском без морфологии, поиском по префиксу или поиском по фразе. Для того, чтобы сгруппировать поисковые фразы нужно использовать скобки. Однако корабль наш, имея скорый ход по ветру, а и те плыли на парусах навстречу нам, мы вскоре сблизились; но как мы уже спускали бот, чтоб ехать на те суда просить о приятии нас, узрили, что и от них плыла к нам большая лодка, на которой было восемь человек гребцов, и сидел в ней единый человек, держащий нечто густое, зеленое, которое по приближении к ним мы усмотрели, что сие было связанные сосновые и еловые ветви.

Лодка сия к нам без всякого страха приближалась, и как мы все прибежали к тому борту, чтобы ее видеть, и уже можно легко было слышать произносимые слова с оные, тогда начальник, встав и простирая к нам руку с сим пуком зелени, зачал говорить санскритским языком. Довольно всем, уповаю, известно, что в Индии сей язык считается священным, и знатные брамины, которые его знают, не обучают тому никого из чужестранных, но я выше сказал, что по особливой дружбе ко мне одного брамина оному научился, и тако я был единый на нашем корабле, который мог его разуметь.

Речь его к нам была следующая: Я истинно скажу, что радость и удивление на несколько минут привели в онемелость уста наши; однако ответствовано ему было через меня со всеми изъяснениями нашей благодарности и с показанием нужды нашей. А между тем временем он пристал к нашему кораблю и взошел на оный. Сей был человек лет тридцати, взрачный собою, имеющий бороду выбритую; голова его была покровенна серою с малыми полями, но высокою шляпою, одежду имел из белого сукна длинную, подпоясанную ремнем, на котором висел не очень длинный, но широкий тесак, а за поясом был заткнут нож.

По первых приветствиях, в коих он много учтивства показал, мы хотели его подчивать, но он ничего, кроме воды, пить не стал, говоря, что у них есть запрещение пить все то, что может пьянство произвести, и сам попросил кусок хлеба, вместо которого мы ему подали морских сухарей. Он один разломил, подал нам, говоря, что преломление хлеба и скушание его у них за клятву доброго согласия и союза почитается.

Мы, можно сказать, о всем, что видели, были яко в изумлении; мы думали, что человечество и учтивость в одной Европе пребывают, но нашли в таком народе, который казался быть отделен от всего обитаемого света, более прямого любомудрия, нежели вообразить себе могли.

Однако между тем, как мы чинили такие размышления, сей бывший у нас офицер на корабль свой приехал, и мы узрили вскоре оба корабля, приближающиеся к нам, и немалое число лодок, наполненных людьми, ехавших к нам. Сие паки нас в некоторое сомнение привело, которое однако вскоре кончилось, ибо первая лодка, которая пристала к нашему кораблю, была лодка начальника сих кораблей, который, вшедши к нам на корабль, первое сказал нам приветствие, что, не распростирался в напрасных учтивствах на словах, лучше самым действием оказать свое благоволение, а как он чрез посланного прежде от него офицера уведал о худобе нашего корабля, то повелел немалому числу своих людей ехать на наш корабль, которые бы постарались скорее выливать воду, освободя тем и наших людей от столь тяжкой работы, которую они, конечно, толь немалое время претерпевают и дать им приличное по долговременному путешествию успокоение; и к тому же, чтобы и излишние вещи нам выгрузить на его корабли, дабы наш тем легче был; он же ради унявшегося ветра повелит привязать наш корабль к его судам и буксировать в порт.

Мы не смогли иного учинить, как с совершенным признанием приносить ему благодарности; и действие словам его последовало, но с такою точностию, что, хотя и повелено было нашим офицерам смотреть за выливанием воды, но они токмо что смотрели, не имея нужды побуждать, ибо работа с таким усердием и тщанием производилась, что и наши, спасающие себя от потопления, более усердия не показывали; одним словом, мы нашли в последнем из них такие знаки человеколюбия и благоволения, что каждый из нас сему удивлялся, и мы считали, что как бы не к незнаемой земле приближались, но к земле отечества нашего, и не неведомый народ зрим, но братий и родственников.

Между тем временем позван был начальник в каюту нашу; мы его подчивали сколько могли индейскими закусками и винами и при отъезде его хотели его подарить часами и бриллиантовым большим перстнем, но он точно так же с нами поступил, как и прежде посланный от него, однако со всею учтивостию; званы мы были им на его корабль. Тут в первый раз он спросил нас, какого мы народа и какая была причина нашего путешествия? Мы, не отстав от обычая европейцев выхвалять силу и могущество своих государей перед народами, которых мы варварами считаем, с великолепными изъяснениями сказывали ему, что мы суть подданные короля французского, наисильнейшего и богатейшей страны государя в свете, что предки его еще учинили завоевание на брегах индийских, весьма отдаленных от его страны, учредили город Пондишери, где производится великая торговля и получаются великие богатства, откудова мы, возвращаяся во Францию, в сии места ужасною бурею были занесены.

На сие, подумав несколько, начальник офирский нам ответствовал: Вы называете государя своего властителем наибогатейшей страны в свете, но если то так, зачем же делать завоевания в отдаленных местах от своей державы и посылать подвергаться подданных своих к толиким опасностям, чтоб новые богатства получить, когда земля его собою богата есть. По нашему мнению, все богатства суть относительны. И тако я не могу усомниться в речении вашем, что отечество ваше есть богато само собою; но, конечно, оно бедно в рассуждении разных нужд, коим оно подвергнуто, а без того бы и не было нужды ни дальние приобретения делать, ни толиким опасностям подвергать народ свой.

Я не мог удержаться, чтоб не изрещи вам моих мыслей; но прекратим о сем наш разговор, ибо каждая страна имеет свои обычаи, с коими она и должна остаться, если их полезнейшими находит.

Но вы теперь у нас гости; хотите ли возвратиться на ваш корабль и на нем доехать в пристанище наше, или за лучшее рассудите остаться здесь на корабле, где менее для вас опасности есть, а более будете иметь спокойства?

Все сие происходило в течение 19 числа декабря месяца. Однако все сие он делал с великою поспешностью, прося нас, чтобы дозволили ему осмотреть наш корабль, дабы он мог начальнику своему о нашем состоянии донести. Приметили мы, однако, что многие из сих зданий были токмо одни развалины.

Между тем как мы делали наши вопросы, корабль наш достиг в пространную, соделанную руками человеческими, гавань, отверстие которой имело два укрепления, снабженные пушками, а в оной мы увидели немалое число парусных и гребных великих судов.

Корабль наш был прикреплен к берегу, и вскоре приехал к нам один офицер звать нас на берег к тому самому начальнику, который был на тех судах, которые нас встретили. Мы немедленно поехали с судна нашего и нашли его стоящего на берегу. Дом его был весьма посредственной величины и ничего великолепного не представлял. Она с великим обрадованием приняла своего супруга и, уведав от него о нас, сделала нам многие учтивости.

Мы были ею введены в комнаты, которые не имели никаких излишних украшений; стены были подмазаны алебастром, столы и стулья из простого дерева; но удивило меня то, что я видел поставленных несколько малых зеркал. И тут пришли еще три человека морских офицеров, находящихся под его начальством, яко самые их мундиры белые показывали.

Через час по приезде званы мы были к столу; он накрыт в одной большой комнате. Скатерть была простая, лежали тарелки, ножи, вилки и ложки, так как по-европейски восседали на стульях. Сервиз был жестяной, и хотя все с великою чистотою, но и с великою простотою было.

Пили мы в зеленых стеклянных больших сосудах воду, а потом мы подчиваемы были разными напитками: После стола вошли мы в прежнюю комнату; там нашли мы землянику, клубнику, чернику и морошку, сот меду и патоку в горшках, с которой тамошние жители все сии ягоды ели. Во время продолжения стола приметил я в прекрасной нашей хозяйке великую скромность и, хотя я сидел возле нее, хотя она мне показывала внимание учтивства, однако мало спрашивала об обычаях нашей страны, а также казалось удивлялась, что я был уже в таких летах не женат и что капитан наш оставил свою супругу.

Вскоре после стола начальник сей, наш хозяин, который был капитан корабельный и именовался Ганго, сказал нам, что завтрашний день мы должны предстать Адмиралтейскому правлению, и тогда мы получим повеление о починке нашего корабля и определены нам будут квартиры, а между тем временем он предоставляет в квартиру свой дом, где хотя нам и тесно будет, но однако уповает, что мы спокойнее можем препроводить сутки, нежели на корабле.

Мы его благодарили за его учтивство, и он нас отвел в две комнаты, где мы нашли и постели. Назавтра в седьмом часу по нашим часам хозяин наш пришел нас взять, чтобы вести в правление Адмиралтейства. Дом, где сие правительство имело присутствие, был старинной, но великолепной архитектуры и великой пространности; он был возле самыя единыя крепости, обнесенной земляным валом, где все магазейны и работы адмиралтейские производились. Тут, при отворении нам дверей, введены мы были в присутственную комнату, где мы нашли поставленный позлащенный трон и обращенные кресла.

Сей был, как мы после уведали, поверенный главного начальника морских сил, или Генерал-Адмирала, ибо сей в правлении сем не всегда присутствует, но обретается в столице при Императоре, а чрез поверенного своего получает известия о всем происходящем и предложении свои дает.

Потом за столом, как после же нам сказали, сидели два миага, то есть адмиралы; два мамиага, то есть вице-адмиралы; каласнар, или начальник морской артиллерии; калагир, или строитель и снабдитель кораблей; казкола, или казначей, и колатедер, или начальник тутошнего порта. Все они были в белом платье, имея разные знаки на грудях, изъявляющие их чины.

Начальник порта, иже был четвертого класса, как мы после узнали, имел такое же изображение и один круг простой; но поверенный Генерал-Адмирала имел на груди на кресте положенные два якоря без прибавления сосновых шишек и в одном красном кругу, и сие было нам истолковано, что понеже он был генерал-адмиральский поверенный, то токмо его знак и носит, без прибавления сосновых шишек, иже есть герб государственный; имеет же вокруг сего знака один круг в показание, которого он класса по собственной своей службе.

Как скоро мы были введены, то все сии присутствующие, из коих многие уже были престарелых лет, встав, учтиво нам поклонились и на поставленные стулья повелели нам сесть. Это - учреждение выборное по своему составу. Губернские дворянские и купеческие депутаты вместе с наличными "баями", то есть членами вышнего правительства, баллотируют кандидатов на открывшиеся там вакансии, окончательный выбор из числа всех выбаллотированных кандидатов принадлежит императору.

Затем помимо определяемых таким образом членов вышнего правительства в заседаниях последнего участвуют депутаты от дворянства и купечества: Дворянские депутаты заседают по группам в каждом из департаментов вышнего правительства с правом голоса, наблюдая, "чтобы не учинено было какого положения во вред какой губернии", и кроме того они имеют право устраивать свои особые депутатские собрания для лучшего взаимного согласования своих действий.

Купеческие депутаты заседают с правом голоса лишь в департаменте государственных доходов и торговли с. Таким образом, все свободные классы общества получают весьма широкое участие в деятельности "вышнего правительства". Общество не устранено также и от участия в законодательстве. Когда перед "вышним правительством" возникает вопрос, требующий разрешения в законодательном порядке, составляется "законодательная комиссия" из го человек, избранных по баллам общим собранием вышнего правительства.

Комиссия разделяется на 4 департамента: Третий департамент составляет свод всех таких мнений, сличая их с первоначальным проектом, и, наконец, четвертый департамент начертывает окончательную редакцию проекта, которая и вносится на обсуждение вышнего правительства. Если законопроект будет там отвергнут, то он трижды может быть передан на исправление в законодательную комиссию, которая, перерабатывая свой проект, всегда должна сколько можно сообразоваться с народными мнениями.

Если проект закона в четвертый раз не будет принят вышним правительством, тогда устраивается своего рода referendum: Те же начала общественной самодеятельности положены в основу и областной администрации. Областные административно-судебные учреждения сгруппированы по трем инстанциям - уездным, провинциальным и губернским.

По всем этим инстанциям проведены два параллельных ряда учреждений: Те и другие могут собираться в случае надобности и в соединенные заседания. Земские учреждения организованы следующим образом: Провинциальные суды составляются из трех членов, избираемых из числа бывших уездных судей данной провинции, отличившихся в своей прежней должности.

Для выбора их созываются провинциальные дворянские съезды. Губернские съезды дворян выбирают трех членов в губернский земский суд из числа бывших провинциальных судей, и, наконец, из бывших губернских судей избирается от каждой губернии по пяти депутатов в центральное вышнее правительство.

Совершенно на тех же началах организованы и купеческие суды по тем же трем инстанциям с. Полиция выделана в особое ведомство. И здесь мы встречаемся с широко проведенным выборным началом. Полицейские функции соединены с должностью священнослужителя. Не останавливаясь на развитых в щербатовской утопии религиозных воззрениях, проникнутых духом рационалистического деизма, отмечу, что в связи с этими воззрениями служители религиозного культа в стране офирцев поставлены в положение чисто светских государственных чиновников.

Они отправляют общественные богослужения и в то же время сосредоточивают в своих руках полицию нравов и общественного благоустройства. Они избираются жителями города из числа добродетельнейших граждан по нескольку человек на каждую часть города, а затем из числа всех священников империи избирается один главный начальник, утверждаемый в должности императором с. Священники санкреи каждого города, заведуя каждый своим участком, составляют кроме того коллегиальное присутствие для совместного обсуждения общих вопросов.

Вопросы, касающиеся общественного здравия, рассматриваются в особом трибунале с участием искусных лекарей и выбранных от граждан каждой степени по два человека с. В довершение этого очерка областных учреждений офирского государства остается еще упомянуть, что каждые три года все чины каждой провинции собираются вместе "для рассуждения о своих пользах и тягостях" с. Окидывая общим взглядом весь изображенный Щербатовым административный механизм, мы замечаем, что и на этот раз автор целиком перенес в свою утопию многие подлинные черты современной ему действительности.

Комбинация коронных и выборных властей в строе областной администрации, сословный характер выборных учреждений, разделение судебных и полицейских функций - все это начала, уже осуществленные в губернских учреждениях г. Но наряду с этим Щербатов делает и крупный шаг вперед сравнительно с действующими в его время порядками.

Он смело продвигает выборное начало и в сферу центральной администрации, последовательно проводя его до самых верхних ступеней последней. Вместо той глубокой бездны, которая разделила областное и центральное управление России со времени екатерининской административной реформы, Щербатов связывает эти две сферы единой цепью однородных, тесно примыкающих друг к другу учреждений.

Все они построены по одному типу и проникнуты одним началом замены коронной бюрократии общественным представительством. Кое-какими чертами щербатовская схема напоминает нам изящно-стройную схему Сперанского, развитую в его знаменитом плане государственного преобразования. Рассматривая эту часть щербатовской утопии, интересно следить за тем, как постепенно умеряются излюбленные автором олигархические тенденции.

Заплатив им щедрую дань проектированием верховного совета, Щербатов распространяет затем требование общественного самоуправления на все без различия свободные слои населения, одинаково включая сюда и рядовую дворянскую массу, и купечество, и мелкое мещанство. Требуя крупных привилегий для родовитых вельмож, Щербатов в то же время мечтает о создании граждан, сильных не своим происхождением, но своим политическим воспитанием, сознанием своих законных прав, присущих каждому члену правомерного государственного союза, помимо всяких сословных перегородок.

Щербатов имеет здесь в виду всю совокупность свободного населения. В офирском государстве существует обязательное - и притом даровое - обучение. Правда, каждое сословие имеет свои особые школы с. Так "вздохнул" Щербатов, составляя сто лет назад свою утопию, и не приходится ли нам, вступающим в XX столетие, только повторить этот тяжелый вздох?

Теоретическое ознакомление с отечественными законами дополняется затем непосредственным наблюдением за деятельностью государственных учреждений, чему способствует широкая гласность их заседаний. В каждом присутственном месте, включая сюда и само "вышнее правительство", устроены скамьи для посторонней публики, на которых шведский дворянин при осмотре офирских учреждений видел "множество людей обоих полов и даже юношей сидящих".

Мне многие старые и добродетельные судьи признавались, что случалось им иногда некою слабостью подвергнутым быть дать мнение свое не по сущей справедливости, но зрением толиких свидетелей удержаны были Пройдя эту двойную теоретическую и практическую школу политического воспитания, офирские граждане деятельно поддерживают затем всю свою жизнь сознательно ценимые ими гарантии правового порядка.

Они лично участвуют в государственной жизни родины, проходя различные выборные службы, они энергично защищают свои права от всякого рода посягательств, опираясь на законы, ограждающие личность гражданина. Так, например, для производства разного рода полицейских дознаний в законах установлены точные сроки.

За всякое промедление сверх этих сроков полиция обязана выплачивать известную сумму потерпевшему от ее действий гражданину с. Таков щербатовский идеал правового государственного порядка. В нем причудливо совмещены требования сословных дворянских привилегий с провозглашением общегражданских политических прав. Во главе государства поставлены родовитые олигархи, но они правят не безгласной, порабощенной им, массой, а свободными полноправными гражданами, что не мешает, однако, низшему слою населения пребывать в состоянии полного рабства.

Боярская аристократия допетровского прошлого, крестьянское рабство екатерининского настоящего и правовой гражданский порядок далекого туманного будущего - все это совокуплено в одну общую схему фантастического офирского государства. Ни один из этих трех элементов не представлял сам по себе ничего утопического, но нельзя не сознаться, что совмещение всех их в одно нераздельное целое являлось действительно довольно несбыточной утопией.

Кто привык видеть в Щербатове исключительно апологета привилегий родовитой знати, соединенных с порабощением низшей массы, того должна несколько удивить та пестрая комбинация идей, которая вскрывается в рассмотренном нами трактате. Однако этот трактат не стоит одиноко среди произведений Щербатова в указанном отношении. В высшей степени интересно сопоставить его с другим сочинением Щербатова - "Примечания верного сына отечества на дворянские права на манифест" сочинения, I, с.

Как известно, названный законодательный акт подвел окончательный итог завершенной к концу XVIII столетия дворянской эмансипации. Казалось бы, кому как не Щербатову, этому признанному и пылкому апологету дворянских привилегий, надлежало радостно приветствовать закон, открывший собой "дворянскую эру" в нашей истории?

И однако все Щербатовские "примечания" на дворянскую грамоту пропитаны духом самой едкой и злобной критики. Весьма важно выяснить, с каких точек зрения Щербатов нападает на указания Екатерины II о дворянских правах и привилегиях. Перебирая поочередно все статьи дворянской грамоты, Щербатов встречает одобрением не более статей ст.

Все остальное вызывает с его стороны сплошную отрицательную критику. Некоторые статьи он не одобряет за неясность и небрежность их редакции например, статьи 6, 57, 64 , могущую отразиться неблагоприятно на интересах дворян при практическом применении этих статей. Далее идут возражения иного рода: Щербатов находит, что многие узаконения грамоты ни на шаг не подвигают развития дворянских привилегий сравнительно с предшествующим положением вещей.

В целом ряде статей он видит не провозглашение какого-либо нового права дворян, а лишь воспроизведение старинных, давно признанных за ними, преимуществ см. Наконец, против некоторых установлений он возражает по существу, находя их несогласными со своими воззрениями. Так, весьма сочувствуя введению сословного дворянского самоуправления, то есть установлению дворянских обществ, наделенных известными корпоративными правами, Щербатов негодует по поводу сильного подчинения дворянских собраний наместничьей власти.

Он убежден, что эта власть совершенно убьет самодеятельность дворянского сословия. Разбирая ю статью, он опять-таки с негодованием протестует против ограничения участия дворянина в службах по выборам имущественным цензом. Это идет вразрез с его взглядами на сущность дворянского достоинства, зависящего от доблести и чести, а не от материального достатка. Ряд замечаний с его стороны вызывает и статья 76 о разделении родословной книги на шесть частей.

Он критикует деление дворянства на разряды и тот порядок, в котором эти разряды размещены, выставляя при этом свою излюбленную идею о превосходстве дворянства родовитого над дворянством чиновным.

До сих пор все это - замечания, вызванные чисто сословными, дворянскими, соображениями. Щербатов недоволен грамотой или потому, что она не дает дворянству ничего существенно нового, или потому, что она дает дворянству не то, что согласовалось бы достодолжным образом с существом дворянского достоинства - одним словом, потому, что содержание грамоты не отвечает процессу создания дворянской привилегии, как его понимает Щербатов.

Но вот, вперемежку со всеми этими замечаниями чрез всю статью проходят и другие, вскрывающие перед нами совершенно иной уголок общественного миросозерцания Щербатова. Например, в 5-й статье дворянской грамоты говорится: По поводу этой статьи Щербатов заметил: Статьи 8, 9, 10 и 11, в которых сказано: Целым рядом постановлений грамоты Щербатов недоволен потому, что они сообщают дворянству в виде сословных привилегий такие преимущества, которые, с точки зрения Щербатова, должны быть распространены на всех свободных граждан как общеобязательные нормы благоустроенного общежития.

Считая необходимым и справедливым оставить за родовитым дворянством привилегированное положение в государстве, Щербатов сильно повышает в этом отношении свои требования, но он повышает их лишь в силу того, что уровень самих общегражданских прав, над которыми должны возвыситься сословные привилегии, сам по себе рисуется ему весьма высоким сравнительно с действительным положением вещей в России того времени.

Так, программа дворянских привилегий, сложившаяся в уме Щербатова, неуловимо вызывала вслед за собой переход к более широкой программе реформы общегражданских отношений на основах правового порядка.

Эта своеобразная комбинация идей, составившая отличительную особенность политического мировоззрения Щербатова, легла в основу и разобранной выше его утопии. Теперь мы можем определить, в чем и насколько эта утопия соприкасалась с реальными задатками дальнейшего исторического развития России и в какой мере она входила в область беспочвенной фантастики.

Дворянская привилегия в действительности явилась у нас временным переходным звеном от закрепощенного режима, завещанного старым московским царством, к установлению общегражданских прав, легших в основу современного нам порядка. Те самые преимущества, которые в XVIII столетии были провозглашены в качестве сословных привилегий дворянского класса, превратились в течение XIX столетия в общегражданские права, и запоздалые мечты некоторых общественных групп снова вернуть этим правам значение сословных привилегий свидетельствуют только о глубоком невежестве названных мечтателей по части отечественной истории.

Как бы предугадывая этот процесс превращения сословных привилегий в общегражданские права, Щербатов обнаружил трезвое чутье исторической действительности. Но - и тут уже начиналась область фантастики - Щербатов предполагал, что расширение общегражданских прав всех свободных членов государственного союза совместится с двумя условиями: Действительность не оправдала жизнеспособности этой уродливой комбинации.

Развитие общегражданских прав потрясло и свалило опорные столбы старого здания: Утопия Щербатова сплелась из предчувствия новых жизненных форм и безотчетного пристрастия к некоторым привычным фактам, завещанным екатерининской России историческим прошлым.

Совмещение этих предчувствий и пристрастий должно было неминуемо привести к ряду внутренних противоречий. И действительно, в основе всей политической теории Щербатова лежало одно коренное внутреннее противоречие, из которого проистекали и все прочие частные его выводы.